Марлен Дитрих - К. У. Гортнер

Отъезд Герды опустошил меня. С момента появления в моей жизни Руди я понимала, что нам с ней придется расстаться, потому что она никогда не поймет моего увлечения мужчиной. Однако смириться с этой потерей на деле оказалось далеко не просто. Герда была моей подругой и моей любовью, а также поддержкой и опорой, она первая поверила в меня. Я скучала по ней, как никогда прежде во время ее отъездов на задания, ведь теперь мне было ясно, что она не вернется.

В нашей комнате я осталась одна. Труде действительно хорошо относилась ко мне – настолько, что позволяла вносить плату за проживание без всякой системы, когда смогу. Пришлось брать больше заказов на работу моделью и найти новый девичий хор взамен прежнего, хотя расписание в академии было очень загруженным – постановки следовали одна за одной, и некоторые мы давали по сорок девять раз. Иметь с этого постоянный доход оказалось невозможно, и я начала отказываться от участия в спектаклях академии, где от студентов ожидали, что мы будем выступать за жалкие гроши, которые перепадали нам от театральных сборов, и одновременно найдем способ содержать себя наилучшим образом.

В приступе отчаяния я отдала свою скрипку под залог меньше чем за половину стоимости. Много месяцев не брала ее в руки – вообще забыла о ней, пока мне не пришлось заняться упаковкой Гердиных книг для отправки в Мюнхен. Я раздумывала, не сходить ли к дяде Вилли и Жоли за очередным займом, но не могла переступить через себя. Это лишь усилило бы у меня ощущение собственной никчемности. Заклад скрипки в ломбард обострил и без того тяжелое чувство утраты. Мне казалось, я плыву по течению, но уверенности в том, что оно меня куда-нибудь вынесет, больше не было.

Потом один из моих сокурсников, с которым мы вместе играли в академии, Уильям Дитерле (он постепенно утверждался как ведущий актер на сцене), решил попробовать себя в качестве кинорежиссера и пригласил меня на роль второго плана. Мы насобирали скромный бюджет и сняли картину на улице. Это была русская притча под названием «Мужчина у дороги», навеянная рассказом Толстого об обедневшем крестьянине, который помогает незнакомцу и в награду обретает счастье. Темноволосый, крепкий Дитерле играл загадочного незнакомца, а я была влюбленной в него деревенской девушкой. Мой образ дополняли соломенные косы и широкая юбка в сборку. Это был мой первый опыт натурной съемки при естественном освещении, со всеми вытекающими из этих условий неудобствами. Но картина была принята хорошо. Ее прокатом занялась студия «УФА», и премьерный показ прошел прилично: в результате критики даже отметили меня как новое свежее лицо. Эту единственную строчку я вырезала из газеты, чтобы вклеить в альбом вместе с рецензией, которую заработала своим «восхитительным комедийным эпизодом» в тяжеловесной – три часа сплошной тягомотины – «Трагедии любви» Джо Мэя, вышедшей на экраны незадолго до того.

Германия едва держалась на плаву. Берлин поразили нищета и преступность. Выходить вечером из дому означало рисковать жизнью – грабежи, изнасилования и даже убийства стали обычным делом, причем поводом для нападения могли служить часы с фальшивой позолотой или нитка искусственного жемчуга. В результате Руди стал сопровождать меня всюду.

Но ко мне он так и не переехал. И любовниками мы не стали. Передо мной открывалась масса других возможностей – взять, к примеру, Дитерле: он прижимал меня к себе крепче, чем полагалось по сценарию. Однако всякий раз, когда я выходила после репетиции или спектакля, меня поджидал Руди – то на машине, то без, одетый в щегольской костюм и шляпу-котелок, с сигаретой в руке. Мы отправлялись ужинать или в кабаре, или в тот жалкий водевиль-хаус, который нанял меня на эту неделю. На сцене я, вертясь в костюмах, оставлявших ничтожное пространство воображению, издавала горестные трели о том, что нужно жить и любить сейчас, так как будущее туманно, – в тот момент в Берлине преобладало такое настроение. Вглядываясь в занавешенный дымом зал, я отыскивала глазами Руди. Он неизменно сидел с бокалом в руке за одним из столиков и улыбался.