Избранное - Гор Видал

— Да, я больше не военный корреспондент, — ухмыльнулся он. — Я уволился, пока меня не выгнали. Я, в отличие от моей праведной жены, не владею вульгарной манерой письма.

— Амелии? — Салливан кивнул.

— Она делает огромные успехи. Начала она с того, что писала в «Ледис хоум джорнал» о быте британских домохозяек во время войны. А теперь ее допустили до высокой политики, все ее цитируют. Средневековье продолжается. — Салливан заказал себе еще порцию виски. — Ты видел Марию?

— Пару раз, не больше. Ее сейчас нет в городе.

— Жаль, я хотел ее увидеть. Знаешь, она, пожалуй, единственная женщина на земле, которую я любил как личность. Она такая… неназойливая.

— Кажется, сейчас она в порядке, — запустил пробный шар Джим. Салливан ждал продолжения. — У нее кто-то есть, я точно не знаю кто, — упрямо продолжал Джим, сам не понимая, зачем он лжет. Одно он знал наверняка: он не хочет больше причинять боль Салливану.

— Я рад за нее, она заслуживает счастья, — он сменил тему. — А как твои дела?

Джим не без гордости рассказал, что его бизнес процветает. Похвастаться перед другом одна из немногих радостей жизни.

— Хорошая новость, — Салливан помедлил. — Ты один? Один живешь?

Джим кивнул:

— Я заглядываю в бары. Видимо, мне нравятся незнакомые люди.

— Но лучше иметь кого-то одного, разве нет?

— Может, для кого-то и лучше, но не для меня, — солгал Джим. — Иногда я даже не знаю их имен, а иногда мы обмениваемся лишь несколькими словами. Все происходит как-то само собой, легко.

— Звучит не очень-то весело.

— А что звучит весело? — Салливан откинулся на спинку стула и оглядел старомодный бар, отделанный темным, тяжелым деревом. Несколько членов клуба попивали себе тихонько виски за угловым столиком.

— А ты изменился, — небрежно сказал Салливан.

— Знаю, — Джим был столь же небрежен. — Человек меняется, почти побывав на том свете. Человек меняется после армии. Человек меняется, когда становится старше.

— Ты вроде бы стал немного… конкретнее.

— Кое в чем, но я до сих пор не знаю, как получить то, чего я хочу.

Салливан рассмеялся:

— А кто это знает? Без перемен нет жизни.

— Это не правда, — сказал Джим, думая о своем.

— Что?

— У меня был приятель в Вирджинии, мы с ним вместе росли, — Джим впервые за эти годы заговорил с кем-то про Боба. Он сразу же замолчал.

— Кто такой?

— Это было так давно, — больше Джим ничего не сказал. Но он вдруг почувствовал себя сильным, осознав, что может в один прекрасный день вернуть свое прошлое, просто приехав домой. Он поклялся себе: как только лето кончится, он поедет в Вирджинию, найдет Боба и закончит то, что было начато в тот день у реки. Джим вдруг понял, что Салливан задал ему вопрос и теперь ждет ответа.

— Извини, что ты сказал?

— Я сказал, — Салливан чувствовал себя неловко, — что я тоже один, и если ты не возражаешь, мы могли бы… опять… — Джим был польщен, хотя по большому счету это его не тронуло.

Он ответил согласием. Их связь возобновилась. А поскольку ни для одного, ни для другого она уже не играла прежней роли, их совместная жизнь была гораздо приятнее, чем прежде.

В июне вышел в свет новый роман Пола, и издатели устроили в его честь коктейль. День выдался жаркий, Джим скучал и чувствовал себя не в своей тарелке. Зато Салливан, в безупречном новом габардиновом костюме был почти что счастлив. Душное помещение, где напивался цвет нью-йоркских издателей, наполняли громкие голоса. Джим переходил от одной группы к другой, глаза его слезились от табачного дыма, а в голове был полный сумбур от того, что он слышал.

— …Возрождение Генри Джеймса, долго это не продлится.

— Это все англичане, они несут ответственность. Во время воздушных налетов люди нуждаются в утешении. Вот они и читают Джеймса или Тролоппа. Возвращение в безопасный, уютный мирок, где нет всех этих бомбежек…

— Я полагаю, появятся романы о войне. Настоящие ужасы войны — это романы, которые о ней написаны. Но я не думаю, что в ближайшие десять лет ничего стоящего не появится.

— Я бы ни за что на свете не стал издавать книги о войне. Гарри Браун, конечно, исключение, и еще Джон Херси.

— Карсон Маклерс.

— Дааа.

— И, конечно, Фолкнер. И еще аграрии. Вроде на юге много пишут.

— Может, дело в гражданской войне? Чтобы иметь литературу, нужно пережить трагедию. А потом, южан не очень-то легко загнать в бизнес. В этом-то вся и разница. К тому же они так много говорят…

— …Неужели «Партизан Ревью» и правда самый настоящий троцкистский журнал?..

— …Евреи не умеют писать романы. Нет-нет, я не антисемит. Евреи превосходные критики, но у них нет творческой жилки. Это как-то связано с чтением талмуда. Конечно, Пруст гений, но ведь он на пятьдесят процентов француз и на все сто выскочка…

— …Генри Миллер почти так же скучен, как и Уолт Уитмен, но гораздо менее талантлив…

— …Я обожаю «По ком звонит колокол». Я прочел его дважды. Бесстыдность на бесстыдности, но замечательно, хорошо и правдиво…

— …Скотт Фицджеральд? Нет, мне это имя не знакомо. Он что здесь? Он писатель?..

Высокий, небритый молодой человек спросил Джима, не писатель ли он. И когда Джим ответил нет, молодой человек вздохнул с облегчением.

— Слишком много развелось писателей, — пробормотал он. Он был пьян.

— Что вы думаете о Поле Салливане? — Джиму было интересно узнать. Ответ однако показался ему абсолютно невнятным.

— Олдоса Хаксли я тоже не люблю, — в другом углу комнаты Салливан раздавал автографы. Джим незаметно ушел.

Все лето у Джима не было ни одной свободной минуты. Война продолжалась, но Джим работал, не зная отдыха. Правда, работа была благодарной. Особенно ему нравился мистер Глоб, который ничего не понимал в теннисе.

— Я взялся за это только ради денег, — сказал он однажды. — Раньше у меня был комиссионный магазин, но во время депрессии его пришлось закрыть. Потом я работал клерком, а потом ради денег ввязался в это. Я всегда говорю, деньги можно делать легко, если оказаться в выгодном дельце. Просто иногда еще нужно немного помощи. Вы знаете, почему мы взяли вас в долю? — Джим отрицательно покачал головой, хотя и знал.

— Потому, что вы не только ради денег. Вам нравится этим заниматься. А всегда должен быть кто-то знающий, чтобы помогать тем, кто завел все это ради денег.

Этим летом они зарабатывали деньги и Джим был счастлив.

Осенью в Нью-Йорк вернулась Мария Верлен, и Джим с