Райские псы - Абель Поссе

9 и 10 сентября. «Всю ночь мы слышали, как над нами пролетали птицы». Глухая темнота. В ней слышалось хлопанье крыльев. Птицы наверняка были перелетными.

Каравеллы идут тем же путем, что и птицы. Это хорошо. К вечеру на корабле побывали грач, селезень и пеликан.

Что, вероятно, и спасло Адмирала от гнева людей, которые совсем потеряли голову среди всех этих видений и призраков. Заговорщики не могли прийти к согласию: многие считали, что земля уже совсем близка и что стоит подождать еще несколько дней, не поднимая бунта.

Королевский инспектор принес свой доклад, скрепленный печатью нотариуса. Половину беспорядков на борту он объяснял заговором, вторую половину — таинственными причинами.

Чиновник, больше всего на свете ценивший порядок, смущен. Он словно вдруг открыл, что мир у него под ногами колеблется. Что утрачено уважение к воле метрополии.

Итак, неожиданно выяснилось: все вокруг пронизано нитями заговора. Сам Пинсон приблизился к ним на «Пинте» и, чуть не столкнувшись с ними, закричал Адмиралу:

— Ваша Милость, бросьте-ка скорее полдюжины бунтовщиков за борт! А если Ваша Милость не может решиться, мы с братьями сами их перебьем!

Пинсон был простодушен, как все иберийцы. Адмирал же отвечал ему как всегда уклончиво:

— Успокойтесь, Мартин Алонсо. Не будем ссориться с этими кабальеро. Если через несколько дней не увидим землю, попробуем изменить курс…

Но есть сведения и совсем об иных заговорах, пострашнее прочих. Инспектор принес список имен. Это целая сеть. Он поясняет:

— Не будьте так доверчивы, Ваша Милость. Они имеют своих людей при дворе. И отправляясь в плавание, не собирались исполнять волю Господа и наших Королей. Их цель — подорвать систему. Вы думаете, их волнуют интересы Испании? Нет же! Это бегство от цивилизации, от христианства! Бегство из Испании и из Европы. Они — противники нашей Системы…

Он разворачивает свиток и читает имена:

— Командор Бобадилья, Маргарит, священник Буиль, Гевара и Рикельме. Охеда (этот готовит даже особый флот и везет с собой — в довершение всего — агента торгового Дома Берарди по имени Америго Веспуччи, родственника той, Красавицы…), братья Поррас, Франсиско Ролдан, аптекарь Берналь, Фонсека…

Эти — с одной стороны. На первый взгляд, они кажутся безопасными. Но бунтарство у них в крови. С другой стороны — чужаки, скажем вроде ландскнехтов. Язык их понять невозможно, потому трудно судить о намерениях.

Есть и еще один тип, и весьма опасный, — Мордехай. Он прячется в трюме, то на «Вакеньос», то на «Коррео». Живет в полутьме, среди крысиных гнезд. Говорит людям, что все равны, что надо объединяться, что собственность — воровство! Видно, начитался святого Фомы или того, несчастного из Ассизи[66]! Он даже заявляет, что религия — опиум для народа! Подумайте только, Адмирал!

— Мордехай?

Инспектор:

— Мы везем с собой заразу. Кое-кто из его сторонников попытался подпилить ахтерштевень на «Вакеньос». Мы обнаружили опилки. К счастью, мои агенты подоспели вовремя. Корабль с подпиленным ахтерштевнем рассыплется как цветок на ветру.

Есть тут еще семья андалусских цыган, дети Хехеля, они прячутся в самых темных углах и выходят лишь для того, чтобы поговорить со всяким отребьем: недовольными, больными… Сулят им рай…

— Рай? — в тревоге переспросил Адмирал. На что Санчес де Сеговиа ответил:

— Ну… в фигуральном, разумеется, смысле. Говорят, что люди должны иметь свой рай на земле и что они укажут им путь туда…

Адмирал пришел в ярость:

— Привести ко мне Мордехая и тех, других! Отыскать их в трюмах! Удвоить охрану! Пытать! За борт!

Тихая тропическая ночь приходит на смену адской дневной жаре, когда солнце палит нещадно, а мертвые паруса, словно расплавленный воск, струятся по мачтам-свечкам.

Так жарко! Тела готовы растаять. Только галисийские земледельцы не снимают одежды и не выходят наружу. Люди и животные рвутся на воздух. Но там их встречает пылающее солнце. Одуревшие куры пытаются сделать несколько шагов по палубе, но валятся замертво, с открытыми глазами, словно сраженные молнией.

Земледельцы со слезами на глазах смотрят на свою поникшую рассаду и смачивают — безумцы! — пожухлые листья морской водой. Но разве можно прикладывать соль к губам умирающего от жара? Нежные листья свертываются, покрывшись слоем селитры.

Плавится, чуть не течет железо гвоздей, клюзов… Бомбарды жгут руку, будто из них только что палили по невидимому врагу.

В записи под датой 13 июля говорится: «Каравеллы вот-вот запылают, полопались бочки с водой и вином, пшеница стала горячей как огонь. Сало и вяленое мясо изжарились. Все пропало».

Обезумел молодой жеребец, его пришлось выбросить в море. И в помешательстве своем — против закона природы — поплыл он к югу, к линии экватора, в то время как инстинкт должен был гнать его — вперед ли, назад ли — по курсу корабля. (А может, на юге он почуял близкую землю?)

Сначала в недвижном море они видели рыжую гриву, потом — ничего.

Однако для Адмирала невыносимая жара — добрый знак. Так и должно быть в той точке космического начала, которой они достигли. Жар исходит от огненных мечей, охраняющих Врата Рая.

Только к полуночи зной начинает спадать. Воздух сравнивается температурой с водой, над палубой дует легкий, как лань, ветерок.

Но ветер сей не несет покоя. То подкрадывается зловещая тракончана.

— Идет тракончана! — кричит вахтенный с марса.

Надвигается новый ветер — плотный, влажный, свадебно-торжественный. Он похож на сирокко, который окутывает в первую ночь любви юных венецианцев.

Ветер, поднимающий скрытые тревоги. «Повеяло женщиной» — как говорят в Неаполе.

Да, ветер этот обрушится бурей на души страстно тоскующих по женщинам иберов. Светит полная луна, и Адмирал вспоминает поговорку каталонских моряков:

Полная луна, вот идет тракончана,

А за наши грехи платить еще рано.

Ветер сладковатый и соленый одновременно. Он словно пропитан потом. Окутывает лица какой-то млечной росой. Проникает в трюмы, где валяются полуголые матросы.

Похоть у моряков-иберов — как у запертых в клетку и чующих течную суку кобелей. Она может взорваться нежданно и вылиться в самых недолжных формах: насилие, непристойные выходки, содомский грех… Словом — как ни тяжело в этом признаться, — сексуальность по-католически.

Уж кто-кто, а Адмирал знает: многие отважились пуститься в плавание через океан, чтобы добыть себе женщин, чтобы «потешить собачку» (или «начистить саблю», или «увидеть лик Божий»), как называют они это на трюмовом жаргоне.