Песнь о Трое - Колин Маккалоу

— Нет, ты не понял меня! — торопливо возразил он. — Я только хотел сказать, что нам нужно подумать об этом трезво, а не в ослеплении гнева! Ахилл, подумай! Подумай!

Я пытался. Изо всех сил. Демон безумия бурлил во мне с такой яростью, что победа над ним почти стоила мне жизни. С посеревшим лицом я приходил в себя, и ко мне возвращалась способность логически мыслить. Обмануть их! Должен быть способ обмануть их! Я взял его руки в свои.

— Патрокл, ты сделаешь то, о чем я тебя попрошу?

— Все, что угодно.

— Тогда ступай и отыщи Автомедонта и Алкимеда. Они — мирмидоняне, и мы можем доверять им в любом деле. Скажи Алкимеду, что он должен найти молодого оленя и выкрасить его рога золотом. Он должен найти животное к утру! Полностью доверься Автомедонту. Завтра вы оба должны спрятаться за алтарем до того, как начнется жертвоприношение. Оленя держи при себе на золотой цепи. Калхант в своих ритуалах использует очень много дыма. Когда Ифигения будет лежать на алтаре и все окутается дымом — жрец не посмеет перерезать ей горло на глазах у отца, — хватайте девушку и кладите на ее место оленя. Конечно, Калхант все поймет, но Калхант хочет жить. Он ничего не скажет, только объявит о том, что случилось чудо.

— Да, это может сработать… Но как мы с Автомедонтом уведем ее прочь?

— За алтарем есть маленький шалаш, где они держат жертвы. Спрячьте ее там, пока все не разойдутся. Потом приведите ко мне в шатер. Я отправлю ее назад к Клитемнестре вместе с посланием, в котором расскажу про заговор. Ты обо всем позаботишься?

— Да, Ахилл. А ты?

— Я уже долго не ходил на гадания Калханта, но завтра я приду в лагерь верховного царя как раз накануне церемонии. А теперь я отправлю ее обратно в ее шатер. Я не знаю, как ей удалось выбраться оттуда никем не замеченной, но очень важно, чтобы по дороге обратно ее тоже никто не увидел. Я сам ее отведу.

— Может, кто-то ее и видел.

— Нет. Они бы никогда не позволили ей провести со мной столько времени, боясь, что я успею лишить ее девственности. Артемида предпочитает невинных.

Он нахмурился.

— Ахилл, не лучше ли отправить ее к матери прямо сейчас?

— Я не могу, Патрокл. Это значит открыто порвать с Агамемноном. Если завтра все пойдет так, как мы задумали, мы отплывем до того, как Клитемнестра о чем-либо узнает.

— Значит, ты веришь, будто для того, чтобы погода улучшилась, необходима смерть Ифигении? — спросил он странным тоном.

— Нет, я думаю, погода и так улучшится через день или два. Патрокл, я не хочу открыто враждовать с Агамемноном, ты ведь понимаешь? Я хочу пойти на Трою!

— Я вижу. — Он пожал плечами. — Что ж, пора идти. Бедняга Алкимед умрет от ужаса, когда узнает, что ему нужно поймать молодого оленя! Я переночую у Алкимеда. Если я не предупрежу тебя, что наш план сорвался, можешь быть уверен, в полдень мы будем за алтарем.

— Хорошо.

Он выскользнул в дождь.

Ифигения смотрела на нас округлившимися глазами.

— Кто это был? — Она умирала от любопытства.

— Мой двоюродный брат Патрокл. С войском неприятности.

— О…

Она задумалась на мгновение, а потом сказала:

— Он очень похож на тебя, только у него глаза голубые и он меньше ростом.

— И у него есть губы.

Она фыркнула.

— Это делает его заурядным. Я люблю твой рот таким, какой он есть, Ахилл.

Я заставил ее встать.

— А теперь я должен отвести тебя обратно в твой шатер, пока тебя не хватились.

— Нет!

Она надеялась уговорить меня, поглаживая мне руку.

— Да, Ифигения.

— Мы завтра поженимся. Почему ты не позволишь мне остаться на ночь?

— Потому что ты — дочь верховного царя Микен, а дочь верховного царя Микен должна выходить замуж девственницей. Жрицы подтвердят это накануне, а потом я должен буду показать всем брачную простыню, чтобы доказать, что стал твоим мужем во всех смыслах, — твердо ответил я.

Она надула губы.

— Я не хочу уходить!

— Хочешь или нет, но придется, Ифигения. — Я взял ее лицо в ладони. — Перед тем как я отведу тебя домой, ты должна кое-что мне пообещать.

— Все, что угодно, — ответила она, сияя от счастья.

— Не говори о том, что была у меня, ни своему отцу, ни кому-то еще. Если ты скажешь, в твоей девственности усомнятся.

Она улыбнулась:

— Что ж, всего одна ночь! Я смогу это пережить. Отведи меня обратно, Ахилл.

Предупреждения от Патрокла о том, что наш план сорвался, не было. Задолго до полудня я надел свои парадные доспехи, те, которые дал мне отец, — из сокровищ царя Миноса, — и отправился к алтарю под платаном. Все выглядело как обычно, и я вздохнул с облегчением. Патрокл с Автомедонтом были на месте.

О, как изменились лица царей, когда они меня увидели! Одиссей тут же крепко схватил Агамемнона за руку, Нестор сжался между Диомедом и Менелаем, Идоменей же, последний из пришедших, выглядел испуганно и неловко. Они все знали. Кивнув в знак приветствия, я стал сбоку, словно пришел сегодня сюда по чистой случайности. Позади нас раздался звук шагов по мокрой траве; Одиссей пожал плечами, поняв, что у них уже нет времени, чтобы убедить меня уйти. Нет, мне не дано было увидеть, как работает его разум. В Одиссее открытость и нормальность свидетельствовали о хитрости. Самый опасный человек в ойкумене. Рыжеволосый и левша. Дурные знаки.

Словно из любопытства, я обернулся и увидел Ифигению, которая шла к алтарю медленно и гордо, с высоко поднятой головой; только редкое подрагивание губ выдавало ее внутренний ужас. Увидев меня, она вздрогнула, точно я ее ударил; я всмотрелся в ее глаза и понял: сейчас она лишилась последней надежды. Ее шок превратился в гнев, чувство злобное и едкое, не имевшее ничего общего с тем гневом, который я почувствовал, когда Патрокл рассказал мне про заговор. Она меня ненавидела, презирала, ее пристальный взгляд напомнил мне взгляд моей матери. А я стоял, флегматично глядя на алтарь, страстно желая, чтобы настал тот момент, когда я смогу ей все объяснить.

К Одиссею подошел Диомед. Они вдвоем поддерживали Агамемнона под руки, помогая ему стоять прямо. Его лицо было мертвенно-бледным, выжатым, словно лимон. Калхант пальцем в спину подтолкнул Ифигению вперед. Цепей на ней не было. Могу представить, с каким презрением она их отвергла, — она была дочерью Агамемнона и Клитемнестры, чья гордость была известна всем.

У подножия алтаря она обернулась, чтобы взглянуть на нас глазами, сверкающими презрением, потом поднялась по ступеням и быстро улеглась на жертвенник, сцепив руки под грудью, — ее профиль четко вырисовывался на фоне серого вздымающегося моря. С утра не выпало ни капли дождя — ее мраморное ложе было сухим.