Песнь о Трое - Колин Маккалоу

Калхант бросил разные порошки в пламя, горевшее в трех треножниках, расставленных вокруг алтаря; заклубился зеленый и желтый дым, пропитавший все вокруг мерзкой серной вонью. Размахивая длинным, украшенным драгоценными камнями ножом, Калхант кидался из стороны в сторону, словно огромная, безумная летучая мышь. Когда его рука поднялась вверх, сверкнув лезвием ножа, я остался на месте, охваченный ужасом, но завороженный зрелищем. Лезвие блеснуло, опускаясь, клубы дыма скопились вокруг жреца, скрыв его из виду. Кто-то вскрикнул, — это был резкий вопль отчаяния, замерший при стуке металла о камень. Мы стояли как статуи. Потом налетел порыв ветра и со свистом унес дым прочь. Ифигения неподвижно лежала на алтаре, ее кровь бежала по выдолбленному в камне каналу, стекая в огромную золотую чашу в руках Калханта.

Агамемнона вырвало. Даже Одиссей зажал рот рукой. Но я не мог смотреть ни на кого, кроме Ифигении, превратившейся в тленный прах; рот мой был открыт в долгом мучительном стоне. Мои вены наполнились безумием. Я бросился вперед с мечом в руке; если бы не Одиссей с Диомедом, поддерживавшие Агамемнона, я бы отсек ему голову, — он висел между ними, с его ухоженной бороды стекала блевотина. Они бросили его, словно мешок, чтобы схватить меня, отчаянно стараясь вырвать у меня меч, но я раскидал их в стороны, словно кукол. Идоменей с Менелаем бросились к ним на помощь, даже старик Нестор вступил в драку. Впятером они повалили меня наземь, и мое лицо оказалось в паре ладоней от лица Агамемнона, — я осыпал его проклятиями, пока мой голос не превратился в визг. Внезапно силы оставили меня, и я разрыдался. Тогда они оторвали мои пальцы от эфеса меча и подняли нас обоих на ноги.

— Агамемнон, ты воспользовался моим именем, чтобы совершить эту подлость, — проговорил я сквозь слезы: ярость ушла, ненависть осталась. — В угоду своей гордыне ты позволил принести в жертву собственную дочь. С этого дня и навеки ты для меня значишь не больше, чем самый последний раб. Ты ничем не лучше меня. Но я еще хуже. Если бы не мое честолюбие, я смог бы этому помешать. Но вот что я скажу тебе, верховный царь! Я отправлю послание Клитемнестре, в котором расскажу обо всем, что здесь произошло. Я не пощажу никого, ни тебя, ни других, и еще меньше — самого себя. Наша честь запятнана так, что ее не отмыть. Мы прокляты.

— Я пытался этому помешать, — без выражения проговорил он. — Я отправил гонца к Клитемнестре, чтобы предупредить ее, но он был убит. Я пытался, я пытался… Шестнадцать лет я пытался предотвратить этот день. Вини во всем богов. Они провели нас всех.

Я плюнул ему под ноги.

— Не вини богов в собственных грехах, верховный царь! Наша слабость всему виной. Потому что мы — смертны.

Кое-как я добрел до своего шатра. Первое, что я увидел, было кресло, в котором она сидела у меня на коленях. В другом кресле сидел Патрокл, заливаясь слезами. Услышав, как я вошел, он поднял меч, лежавший на ковре у его ног, и опустился передо мной на колени, вытянув меч вперед.

— Что это значит? — спросил я, не зная, как пережить боль.

Приставив острие себе к горлу, он протянул мне рукоятку.

— Убей меня! Я подвел тебя, Ахилл. Я уронил твою честь.

— Я сам себя подвел, Патрокл. Я сам уронил свою честь.

— Убей меня! — умолял он.

Я взглянул на меч и отбросил его в сторону.

— Нет!

— Я заслуживаю смерти!

— Мы все заслуживаем смерти, но нас ждет другая судьба.

Мои пальцы путались в пряжках кирасы. Он принялся помогать мне — привычки неискоренимы, даже в страдании.

— Это я виноват, Патрокл. Моя гордыня и честолюбие! Как я мог оставить ее судьбу висеть на таких тонких, непрочных нитях? Я готов был ее полюбить, я бы с радостью женился на ней. В разводе с Деидамией не было бы ничего постыдного — мой отец с Ликомедом устроили наш брак по хитрому расчету, чтобы уберечь меня от неприятностей. Ты предложил мне сразу же отправить Ифигению к матери, и это был дельный совет. Я отказался, ибо побоялся подвергнуть риску свое положение в армии. Я послушался гордыни и честолюбия, и я проиграл.

Доспехи были сняты. Патрокл принялся укладывать их в специальный ларь. Всегда ведет себя как слуга.

— Так что же случилось? — спросил я, когда он налил нам вина.

— Все шло хорошо. — Он сел напротив меня. — Мы поймали оленя.

Его глаза потемнели и наполнились слезами.

— Но я решил не делить славу с Автомедонтом. Я хотел один получить всю твою благодарность. Поэтому я взял оленя и спрятался за алтарем в одиночку. А потом эта тварь заволновалась и начала мычать. Я забыл его одурманить! Вдвоем с Автомедонтом мы бы с ним справились. Но в одиночку это было невозможно. Калхант нашел меня. Ахилл, он — настоящий воин! Одно мгновение я смотрел на него, а в следующее он схватил чашу и ударил меня. Когда я пришел в себя, я был связан по рукам и ногам, с кляпом во рту. Вот почему я молю тебя убить меня. Если бы я взял с собой Автомедонта, все вышло бы так, как мы запланировали.

— Убить тебя, Патрокл, — значит убить себя тоже. Слишком просто. Только оставаясь в живых, мы можем понести наказание. Мертвыми мы не почувствуем ничего, мы станем тенями, которые не знают ни радости, ни боли. Это не расплата.

Он сглотнул и кивнул:

— Да, понимаю. Пока я жив, мне придется помнить о своей зависти. Пока жив ты, тебе придется помнить о своем честолюбии. Удел намного хуже смерти.

Но Патроклу не придется помнить ее взгляд, ее презрение. О чем она думала между тем временем, когда они открыли ей правду, и мгновением, когда нож Калханта перерезал ей горло? Что она думала обо мне, который поначалу вел себя как ее возлюбленный, а потом бессердечно ее покинул? Ее тень будет преследовать меня до конца моей жизни. Что ж, тогда — в молодости и славе! Пусть моя жизнь закончится в молодости и славе.

— Когда мы возвращаемся в Иолк?

— В Иолк? Нет! Мы плывем в Трою.

— После этого?

— Троя — часть моего наказания. И Троя значит, что мне не придется смотреть в лицо отцу, ибо я этого не переживу. Что бы он подумал обо мне, если бы узнал? Да уберегут его от этого боги!