Мои друзья - Хишам Матар

47

Через полтора года, посередине обучения, я сообщил семье, что окончил УКЛ и поступил в магистратуру в Биркбеке.

Мама удивилась.

– Что это значит относительно твоего приезда домой? – спросила она. – И как это ты окончил колледж и не сообщил нам?

– Я бы очень хотел учиться дальше и получить докторскую степень, – сказал я.

– Неужели не было никакого праздника? – не унималась мама.

– Британцы очень много работают, – важно объяснил папа.

– Замечательно, – не стала спорить она. – Но как же праздники?

К тому времени, как я позвонил в следующий раз, отец успел провести некоторые изыскания.

– А ты знал, – начал он, – что Т. С. Эллиот преподавал в Биркбеке? Держи это в голове, когда в следующий раз будешь входить в университетские стены.

Вскоре после защиты диплома я получил должность ассистента-преподавателя в государственной школе в Баттерси. Осень в тот год выдалась необычайно долгой и яркой, красочные листья не спешили опадать, и в воздухе чувствовалось все еще летнее тепло. Однажды утром я ехал на автобусе на работу, и едва водитель повернул к западному концу Кенсингтон-Хай-стрит, я увидел, как из бетонного здания отеля на углу выходит мой дядя Усама, мамин младший брат. Он был в костюме, слегка тесном ему, с портфелем в руках. Меня охватила паника. Я ринулся было из автобуса, но застыл на пороге, раздражая кондуктора.

– Ты это, решай уже, – буркнул он и нажал кнопку звонка.

Автобус тронулся, и через открытую заднюю часть – поэтому ничто нас не разделяло – я смотрел на дядю, самого младшего члена маминой семьи. Он жил с нами некоторое время, пока учился в университете, и на кухне он был совершенно бесполезен, за исключением того, что, как все соглашались, готовил выдающийся омлет, но всякий раз за ним приходилось убирать и проверять, что плита выключена. Все это мгновенно всплыло в памяти: его рассеянность, манящий маслянистый запах омлета, его быстрое и порой язвительное чувство юмора, его любовь к музыке Ахмеда Факруна[31] и Нассера Эль-Миздави[32], то, как он дразнил меня, коверкая мое имя «Халуудии», одновременно ласково и насмешливо. Сейчас он занимал административную должность в министерстве сельского хозяйства. Именно в этом качестве он приехал в Лондон. Дядина фигура постепенно таяла вдали. Это пройдет, убеждал я себя. Неделя-другая – и ты почти забудешь. Автобус остановился в пробке, и я выскочил. Он обалдел, увидев меня, и, кажется, был искренне растроган, несколько раз обнял, отодвигая, чтобы еще разок посмотреть на мое лицо. И все это с встревоженным недоумением. Я представлял, как он говорит с мамой обо мне, о ее сыне, который, несмотря на всю его привязанность к семье, отдалился с такой легкостью. Я глядел на его счастливое лицо, так похожее на мамино, и что-то внутри меня растворялось.

– Я спрашивал, как связаться с тобой, – сказал дядя. – Но они сказали, что у них нет твоего телефона. Только адрес почтового ящика. Что это за хрень, черт побери?

– Мне нужно бежать, – сказал я. – Не то опоздаю на работу.

– Так ты уже работаешь. Как чудесно. Расскажи мне обо всем.

– Где ты сегодня ужинаешь? – спросил я. – Неважно, я настаиваю. Я не приму ответа «нет». Заберу тебя из отеля – ты же здесь остановился, да? В семь часов?

Я побежал к автобусу, а он не двинулся с места, стоял там, вскинув руку с раскрытой ладонью, маяком во тьме, и лицо его сияло безудержной радостью счастливого ребенка.

– В семь часов! – крикнул я еще раз, когда автобус тронулся.

48

Весь день – и ведя уроки в классе, и непринужденно болтая с коллегами в учительской – я почти дрожал от нетерпения, словно готовился отправиться в путешествие. После работы побежал по магазинам, купил дорогие кремы для лица для мамы, книги для отца, модную кожаную сумочку для Суад. Меньше чем за два часа я потратил сумму, равную месячной квартирной плате. А еще я решил заплатить за ужин, чтобы показать дяде Усаме, как я счастлив принимать его в качестве гостя в городе, который был теперь моим. Дядя ждал меня в лобби отеля. Я повел его в иранский ресторан неподалеку, на Хаммерсмит-роуд. Он сказал, что совершенно не разбирается в иранской кухне, и попросил меня сделать заказ. Я заказал слишком много. Мы смеялись, когда официант попытался втиснуть все эти тарелки на наш маленький столик. Нас пересадили за стол побольше. Дядя Усама достал фотоаппарат и попросил официанта нас сфотографировать.

– Документальное свидетельство, – сказал он. – Иначе сестра мне не простит.

Впервые за пять лет, подсчитал я, родные меня увидят. Поправь воротничок, улыбайся, сохраняй самообладание.

– Как она? – спросил я.

– Постарела, но все так же красива. Гордится сыном. Как и все мы. Но, – тут он запнулся, – она ничего не говорила, но я знаю свою сестру. Она не понимает. Она же знает, как сильно ты любишь родной дом, и потому подозревает худшее. Как и все мы.

– Я опасаюсь, что меня потом не выпустят, да и вообще много чего запретят, – проговорил я.

Он крепко стиснул челюсти.

– Этого мы и боялись, – сказал он.

Я наблюдал, как меняется его лицо. Если он догадается, подумал я, то, наверное, я не смогу удержаться и выложу ему все как есть.

– Ты сболтнул лишнего в университете?

– Вроде того.

– Попал в черные списки?

– Боюсь, что так.

– Откуда ты знаешь? Может, тебе просто показалось.

– Точно не показалось.

– В любом случае, – внезапно перешел он на шепот, – может, оно и разумно. Сейчас все очень плохо. Тысячи людей в тюрьмах. Я знаю тех, кого арестовали всего лишь за неосторожное слово. А у этих мерзавцев уши повсюду.

Несколько секунд он просто молчал, не сводя с меня пристального взгляда.

– Расскажи моим, что у меня хорошая работа и что я собираюсь начать работу над докторской. Обязательно скажи это. Особенно отцу.

– Скажу, – пообещал он. – А на какую тему?

– «Сравнительное исследование „Послания о прощении“ и „Божественной комедии“, аль-Ма’арри и Данте». Пожалуйста, и про это не забудь сказать.

– Ни в коем случае.

Помолчав, я