Краденый город - Юлия Яковлева

В комнате было темно. От свечи ложились длинные шевелящиеся тени. Комод был выдвинут почти на середину комнаты. Печенья у стены не было.

Бублик обнаружился на кровати. Ткнулся Тане в руку. Из пасти у него пахло карамелью.

– Балбес, – сказала Таня и поцеловала его в мягкий лобик. – Мама, ты здесь? – спросила она темноту. Никто не ответил. Подняла свечу.

Диван тоже стоял под углом – будто кто-то рванул его от стены изо всех сил.

От груши на руку стекал сок, Таня его слизывала.

– Мама?

Люстра мерцала сверху стекляшками, посылая обратно свет свечи. Словно подмигивала: знаю все, но не скажу, нет-нет, и не просите.

– В ванной ее тоже нет, – возник в дверях Шурка.

Таню осенило. Она отодвинула Шурку, высунула голову в коридор:

– Тетя Вера! Это ты?

Пламя свечи запрыгало на сквозняке. Дверь на кухню поскрипывала, сквознячок прикидывал и все не мог решить: закрыть ее? не закрыть?

– Может, она пришла, а нас нет – и она пошла искать нас? – предположил Шурка. – Бобку накормила и пошла. – Посмотрел на Бобку: физиономия брата показалась ему подозрительной. – Бобка, ты ей сказал ведь, что мы за ней пошли?

Тот замялся.

– Она на кухне? – подсказала Таня.

– Наверно, колет дрова? – уточнил Шурка.

Только что-то ни звука не доносилось.

– Ты на кухне? – крикнула Таня.

Она сама уже не знала, кого имеет в виду – маму или тетю Веру.

– Не ходи туда, – наконец выдавил Бобка. – Туда не надо.

– Бобка, что? – обернулся Шурка.

– Там с той тетей…

– С Маней? – подсказал Шурка.

– С мамой? – еле выговорила Таня.

Бобка спокойно смотрел круглыми глазами.

– Нет, с той злой, – мотнул он головой. – С ней… нехорошо.

Таня и Шурка тотчас бросились на кухню. Таня застыла на пороге. Шурка заглянул – и замер.

Тети Веры на кухне не было. Из окна с сорванной светомаскировкой струился тихий лунный свет. Стекло вынесло взрывной волной. В кухне стояла черная студеная ночь. Большую, давно остывшую плиту покорежило; она уже не могла рассказать, что случилось.

Нашлось и печенье – оно горкой лежало на столе. В лунном свете оно было похоже на руины игрушечного замка.

Дворничиха сидела за столом, откинувшись на спинку стула. Руки лежали на столе, как будто она хотела сделать что-то совсем обычное – например, разложить пасьянс или накрасить ногти. И даже глаза у нее были открыты. У руки стопкой лежали хлебные карточки. У другой руки – топор. Лунный лучик нарисовал на нем полоску. Изо рта у Шурки, у Тани, у подошедшего Бобки вырывался парок. А вот у дворничихи – нет.

Напротив дворничихи на стуле сидел мишка. Желтоватый глаз блестел выпуклым лунным бликом. Четырьмя дырочками глядела пуговица.

Он улыбался.

– Я мишку позвал. А он не идет, – сообщил Бобка.

Таня вывела его из кухни, решительно закрыла дверь, прижала покрепче. Она дышала так, будто пробежала всю лестницу вверх и вниз.

– А что с ней? – полюбопытствовал Бобка. – Я ее тоже звал, она не пошла. И почему у нее так много хлебных карточек?

– Э-э-э-э… – потянул Шурка.

– Ничего особенного. Она превратилась в куклу, – быстро проговорила Таня.

– Это как?

Таня пожала плечами.

– С некоторыми бывает.

– Потому что она была злая?

– Отстань, Бобка, – не выдержала Таня. – Сказано тебе: так иногда бывает.

Прикрыла на ходу рукой пламя свечи от сквозняка.

– Печенье осталось там, – просипел Шурка, когда они вернулись в комнату. – И мишка.

– Я сегодня больше не могу, – просто призналась Таня. – Завтра.

Они помогли Бобке перебраться на кровать. Нахлобучили на него шапку.