Лох - Алексей Николаевич Варламов

жизнь. Однако ж самому ему становилось все хуже. Болезнь снова стала стремительно развиваться, и осенью у него пошла горлом кровь. Козетта хотела везти его к врачу, но он отказался, сказав, что это скоро пройдет, уверяя себя, что еще до весны у него есть время. В ноябре она повезла его в Москву. Несколько дней его не брали в больницу, требовали каких-то справок, потом все-таки положили. Пробовали разные лекарства, пытаясь оттянуть печальный исход, – ничто не помогало.

Последние дни он был в совершенном бреду и говорил, что хочет вернуться обратно в забайкальскую степь, звал воспитательницу Ларису Михайловну и просил, чтобы ему принесли гречневой каши с молоком. Когда же его затуманенный взгляд натыкался на сидевшую рядом женщину с красными от бессонницы глазами, он умолял ее уехать и говорил, что Бог рассудил ему умереть в девятнадцать лет и никто не имел права вмешиваться в этот замысел, что он не желал видеть того, что произошло с близкими ему людьми и его страной в эти десять лет, и что мир, быть может, еще пожалеет, что Господь не призвал его к себе в тот год, когда было назначено, и дал отсрочку, как жалеет теперь он, Тезкин, об этих прожитых годах. И что последние времена скоро все равно настанут и никакие праведники и молитвенники не удержат мир от падения в бездну, но бояться этого не надо – не надо страшиться Божьего суда, ибо там будут не осуждать, но разбираться, нет правых и виноватых, кроме одного человека, которому никогда не простится то, что он сделал… Дальше речь несчастного стала совсем бессвязной, он произносил отдельные слова, просил пить, и только перед самой кончиной сознание его прояснилось, и он узнал свою мать, братьев, Голдовского и Катю.

Улыбка заиграла на его спекшихся губах, он причастился из рук своего брата, попрощался со всеми, велел послать телеграмму в Мюнхен и завещал похоронить себя не в Москве, а на кладбище в деревне Хорошей. В ту же ночь Тезкин умер, не дожив трех месяцев до своего тридцатилетия.

Выполнить его последнюю просьбу оказалось неожиданно трудно. За разрешение похоронить покойника в соседней области требовалось дать взятку, а таких денег у обнищавшей семьи не было. Не мог помочь и Голдовский, ибо, несмотря на августовскую победу и развернувшиеся в стране реформы, западные интеллектуалы все меньше интересовались загадочной славянской душой. Россия вышла из моды, молодые таланты уехали, а те, кто остался, занялись продажей мебели, сигарет и женских трусиков, чем Левушка заниматься не желал совершенно, и фирма его, вынужденная покинуть сверкающий офис на Кутузовском проспекте и сократившаяся до хозяина и его жены, влачила жалкое существование на дому у Левы в Кожухове. В том Кожухове, где стало еще отвратнее и грязнее и к пьяным работягам прибавились нищие, проститутки и ничего не боявшаяся обнаглевшая шпана.

И лежать бы Тезкину на Домодедовском или Митинском кладбище, запихнутому между ячейками других могил, как в гигантской камере хранения, куда сданы все тела умерших до Судного дня, когда бы не прилетевший в Москву Фолькер. Предприимчивый немец все уладил, и последнею тридцатою весною Тезкина повезли в Хорошую. Хоронили его в оттепель, земля не промерзла, и три оставшиеся в живых старухи сокрушенно глядели, как приехавшие из города люди закопали в землю того, кто должен был хоронить их.

Обратно ехали в темноте. Машину мягко покачивало на ухабах, Фолькер задумчиво слушал рассуждения степенного отца Евгения, сидевшая рядом с Анной Александровной Козетта задремала, и Левушке Голдовскому привидился то ли сон, то ли греза. Привиделось ему, что конец света действительно настал, правда, совсем не такой, как в Апокалипсисе. Он наступил не мгновенно и не сопровождался никакими катастрофами, а скорее напоминал кем-то спланированную и тщательно организованную эвакуацию. Это длилось несколько дней, о нем много писали в газетах, говорили по телевидению, главы государств и политики выступали с соответствующими заявлениями и даже успели собрать Совет Безопасности ООН, но решение принято не было. Кое-где была отмечена паника, кое-где резко возросло потребление спиртных напитков и посещение публичных домов, в иных местах наблюдалось массовое крещение, некоторые священники брали колоссальные взятки, хотя не совсем понятно было, для чего эти деньги им потребовались. Но в целом все проходило довольно спокойно. Люди завершали свои земные дела, убирали дома и доделывали работу, прощали друг другу все обиды и грехи, надеясь на скорую встречу по ту сторону бытия, и два космонавта, кружившие на орбите, с интересом наблюдали, как уходят в вечную жизнь сперва Америка и Австралия, затем Азия и Африка, после них Европа. И только светилась еще во мгле Россия, не то как покидающий последним корабль капитан, не то потому, что больше всех накопилось в ней грехов. Но вот стала гаснуть и она, уменьшаясь в размерах до Московского государства, как мечтали ее недруги, и точно отдавая Богу те земли, что некогда огнем и мечом присоединили к себе ее цари, – она вспыхивала, пока не угасла вся. Лишь по чьей-то забывчивости светилась маленькая точка между Питером и Москвою, где по-прежнему жили три одинокие старухи, три ветхие мойры, которых не взяли на небо и не сказали, что история закончилась, оставив охранять сокровища потухшей земли и память о ее смешных обитателях.

Дом в деревне

Повесть сердца

1

О доме в деревне я мечтал много лет. Читал объявления в газетах, расспрашивал знакомых, ездил по Тверской, Владимирской и Рязанской областям, забирался в отдаленные уголки – но нигде мне не везло. Все хорошие избы, особенно в красивых местах, по берегам озер и рек, были раскуплены горожанами. Самые оборотистые приобретали не по одной, а сразу по нескольку и потом втридорога продавали их под дачи. Мне же хотелось жить в деревне, а не в дачном поселке. Да и денег у меня столько не было. Тогда, отчаявшись найти что-либо недалеко от Москвы, я отправился на север, за Вологду.

Те края были мне немного знакомы. В ранней молодости с будущей женой мы сплавлялись на резиновой лодке по извилистой каменистой речке Вожеге. В непогоду едва не потонув, пересекли громадное озеро Воже, а потом попали и вовсе в глухие безлюдные места, толком не обозначенные на туристической схеме. По неведомой полноводной реке Еломе плыли несколько дней наугад мимо подтопленных лесистых берегов, где негде было поставить палатку, и ночевали в охотничьих зимовьях. В этих маленьких крепких избушках никогда не закрывались на замки двери