Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Петрович Бородин

Гияс-аддин, поклонившись в благодарность за одобрение, перевернул лист и продолжал:

«…убили. Из их крови образовались потоки:

Поток кровавых волн

Потек со всех сторон;

Под самый свод небес

Всплеснулись гребни волн!

Из придворных богоугодный мавляна Насир-аддин Омар, храбрость коего до того проявлялась лишь в отличном знании стихов Корана и четкого изложения богословских изречений, наметил себе десятерых пленников. И он, дотоле даже ни единой овцы не заклавший, в тот день поспешил исполнить приказ Повелителя и всех десятерых индусов собственноручно предал мечу борцов за веру…»

– Так! – встрепенулся Тимур и прервал историка. Он одобрительно кивнул Гияс-аддину. – Ты хитро объяснил, почему мне пришлось их убить.

Он помолчал, обдумывая все читанное историком. Лицо его снова нахмурилось.

– А зачем написал, что я их убил? Вначале ты написал, что я убил жителей одного города; потом – другого; потом опять об избиении жителей. Это было наказание, а не избиение. Мы сжигали города, мы наказывали жителей, но не это было нашей целью в походах! Потом об этих пленных… Зачем?

Гияс-аддин бормотал, оправдываясь:

– Я ведь по вашему повелению, о великий государь! Я взял за основу записи Низам-аддина Омара, ибо вам было угодно заметить, что те записи показались вам слишком краткими! Поелику прежде я был погружен в изучение богословия…

Тимур строго сказал:

– Когда повар готовит обед, у него и нож, и руки бывают в крови и в сале. А судят о поваре по кушанью на блюде, а не по крови на его ноже! А?

Гияс-аддин поспешил восхититься:

– Истинно так, о великий государь!

– То-то! – успокоился Тимур. – Лучше пиши о Боге. О вере! Незачем твоему высокому уму падать в земную пыль.

Гияс-аддин ничего не находил ни в оправдание себе, ни в объяснение своей книги.

Тимур, не снимая книги с подставки, закрыл ее.

– Оставь нам свое сочинение: мы дочитаем его… потом.

Гияс-аддин, не решаясь больше прикоснуться к своей книге, отодвинулся от нее.

Не сводя с нее глаз, встал и, непонятно было кому, повелителю или этой своей книге, так низко-низко он поклонился, прежде чем выйти отсюда навсегда.

Тимур приказал Улугбеку убрать книгу, а Халиля послал распорядиться, чтобы слуги несли обед.

– Будем судить о поваре по кушанью на блюде! Понял? – сказал он Улугбеку.

Мальчик бережно вкладывал искусно переплетенную книгу в шелковый чехол, оставленный историком вместе с книгой, и промолчал.

Во все это время придворные еще толпились на переднем дворе и на крыльце, ожидая, не утихнет ли печаль повелителя и не призовет ли он их к себе.

Но их он не звал.

Он велел провести к себе армянского купца Геворка Пушка, ожидавшего своего времени где-то на задворках Синего дворца.

Девятая глава

Купцы

В тот предрассветный час, когда Мухаммед-Султан еще мылся на краю своего восьмиугольного водоема, со всего города уже спешили к базару торговые люди, купцы, перекупщики, ремесленники.

Спешили, пробегая по тесным щелям глиняных переулков, пересекая перекрестки, где над водоемами склонялись деревья и взлетали горлинки.

Бежали мимо мечетей, где верующие уже ждали призыва к первой молитве.

Спешили к своим лавчонкам, чтобы, наскоро обменявшись приветами или, с нарочитой медлительностью, почтительными поклонами, поскорей взглянуть на товары, разложить их к началу торговли, поделиться с соседями новостями и мнениями о минувшей ночи, обсудить виды на предстоящий день.

Минувшая ночь всех взволновала. Даже и те, кто безмятежно проспал все голоса и суету этой ночи, даже и они уже знали: в Синем дворце что-то случилось, был там совет до утра, куда-то мчались гонцы оттуда, огни пылали там всю ночь…

Говорили: какой-то оборванный чужеземец кричал у городских ворот, требуя допуска к повелителю. Но никто не знал, что за человек это был и откуда, – оставалось лишь гадать и догадываться. И каждый гадал по-своему, и каждый придумывал всему этому такое объяснение, от которого одних обуревала радость, а других пробирала дрожь.

В базарных рядах, кроме хозяев, еще никого не было – даже караульные еще только поднимались с ночных подстилок, поеживаясь от утренней прохлады, позевывая, потуже запахиваясь в свои латаные халаты. Купцы шептались друг с другом, отводя собеседника от любопытных ушей в сторонку.

Каждый торопился разгадать, думая не столько о том, что миновало ночью, сколько о том, как откликнется эта ночь на дневных делах. А когда человек торопится с разгадкой, редко она дается человеку: трудную задачу легко решать в покое, а в суете и к легкой задаче не подберешь ключа.

– Человек ночью стучался в город. Стражи не хотели пускать, да пришлось: он этакое шепнул, что пришлось!

– А по виду, что за человек?

– Сказывают: ничего не разберешь – весь волосат; под волосами – ни лица, ни голоса – ничего! Взяли его; допустили к самому повелителю. А человек тот весь ободран, весь в крови! И началось! Оттуда – гонцы; туда – полководцы. Огни пылают; кони ржут; боевые трубы…

– И трубы трубили?..

– Ой, право, не знаю. Не слыхал.

– Да вы же сказали!..

– Я?

– Что же, мы ослышались, что ли?

Третий мрачно прошептал:

– Трубы – значит война!

– Я не говорил «трубили»! – оробел рассказчик и уже косил глазом в сторонку, чтобы шмыгнуть прочь от опасного разговора.

Шептались и в другом закоулке:

– Утешение вселенной, государь наш, всю ночь учил своих воителей. Учил, учил! И решили: отправить огромные караваны, множество нашего товара, в дальние края. И есть слух: будут из нас, из купцов, избирать, кому с теми караванами ехать. А кто поедет, назад вернется весь в жемчугах, весь в золоте. Там золото нипочем, там из него подковы куют, там из него колеса на арбы ставят. А деньги там – железные и кожаные.

– Да где же это?

– Там, куда караваны пойдут.

– А куда? Куда пойдут?

– Ну, это… – рассказчик делал немое лицо в знак того, что на такой вопрос он отвечать не смеет, – сам, мол, если смекалист, смекай.

И собеседник, чтоб не потерять достоинства, делал вид, что и сам смекнул: дело ясное!

В третьем закоулке говорили:

– Колчан Доблестей, государь наш, задумал поднять торговлю нашу превыше прежнего. И ныне так торгуем, как дедам нашим и не снилось, а впредь станем много выгодней торговать. И ныне налоги с нас, против былых времен, скинуты вчетверо…

– Ну, братья мои, хотя и не вчетверо…

– Вам сколько ни скинь, все мало! А нонче ночью решили еще скостить.

– Это зачем же?

– Затем, что небывалые товары сюда идут; небывалые покупатели едут!

– С товаром или за товаром? И что означает оборванный гонец?

– Ночной? А разве это гонец?

– А кто?

Тогда третий собеседник объявил:

– Я у самых ворот живу. Стражи сказывали: это известный полководец.

– Наш?