Молот шотландцев - Виктория Холт

— Лучшим из всех, что знала эта страна.

— Опрометчивое заявление.

— Но, тем не менее, истинное.

— У тебя суровый и грозный вид. Полагаю, моя маленькая королева, что вся эта кротость — лишь личина. А под ней скрывается женщина железной воли.

— Я могу быть сильной… ради тебя и наших детей.

Он наклонился и поцеловал ее. Она коснулась его руки… той самой руки, изуродованной раной, которой уже никогда не суждено было полностью зажить.

— Ты все еще чувствуешь боль, правда, Эдуард?

— Пустяки. Лишь иногда ноет.

Но она знала, что это не так. Бывали мгновения, когда его лицо становилось серым от боли. Она боялась, что всю жизнь ему будет напоминать о себе тот страшный миг в шатре, когда он столкнулся лицом к лицу со смертью.

— Господу угодно, чтобы ты правил и был великим королем, — сказала она. — Я знаю это. Видишь, как Он тебя оберегает. Помнишь ту ночь в Бордо, когда мы сидели на кушетке, говоря о доме и детях, и вдруг ударила молния? Двое мужчин, стоявших рядом с нами, были убиты, а мы остались невредимы.

— Они стояли прямо на пути молнии.

— Да, но мы были спасены. Я верю, что Провидение отвратило удар, дабы ты мог жить и править своей страной.

Он улыбнулся ей.

— Ты и вправду в это веришь, Элеонора?

— Я в этом уверена, — пылко ответила она.

Он видел, что эта мысль утешает ее, и напомнил ей о другом случае, когда он играл в шахматы и вдруг без всякой причины отошел от доски — а после и сам не мог сказать, почему так поступил. Почти в тот же миг обрушилась часть крыши, убив его противника.

Они оба обратили взоры к берегу, и теперь его мысли вернулись к тому, как он пытался восстановить силы после того, как яд проник в его тело. Он помнил пульсирующую боль в изувеченной руке и муку от ножа, срезавшего омертвевшую плоть, и выражения на лицах окружающих, по которым было ясно, что они готовились оставить его в Святой Земле.

Но он выжил. Клянусь Богом, подумал он, было ради чего выживать. Была Англия, которая станет его. Были его жена и дети… его отец и мать… священный семейный круг, который с детства его учили считать величайшим сокровищем. Но для короля есть нечто более важное. Он давно это знал. В нем текла кровь его предков, и иногда во снах ему казалось, будто великие мужи прошлого приходят к нему. Вильгельм Завоеватель, Генрих Лев Правосудия, его прадед Генрих II — те, кто пекся об Англии, кто сделал ее великой. Они словно говорили ему: «Теперь твой черед. В тебе есть все, что нам нужно. Ты, Эдуард Плантагенет, в чьих жилах течет кровь норманнов. Англия — наша Англия — страдала от слабости твоих предшественников. Руфус, Стефан, Ричард — тот храбрец, что покинул свою страну ради мечты о славе в Святой Земле, — губительный и дьявольский Иоанн, и наконец — о да, мы знаем, тебе это не по нраву, — Генрих, отец, которого ты любил, и который едва не погубил свою страну, потому что был слишком занят любовью к семье и потаканием расточительной жене, вечно жаждавшей роскоши и высасывавшей жизненные соки из торговли королевства. Ты знаешь это, Эдуард. Именно тебе, одному из нас, предстоит спасти Англию».

— Я сделаю это, — прошептал он. — Помоги мне, Господи, я сделаю.

В последнее время он осознал всю тяжесть своей ответственности. После случая с отравленным кинжалом ему пришло в голову, что он поступает неверно, подвергая себя опасности. Отец его старел, а хотя у него, Эдуарда, и было двое сыновей в детской, Иоанн и Генрих были еще младенцами. Силы его были подорваны; ему нужен был умеренный климат родной страны. Он видел, что надежды покорить сарацин нет. Другие до него потерпели неудачу в этом начинании. Даже великий Львиное Сердце не сумел взять Иерусалим.

Когда представилась возможность заключить соглашение с великим султаном Бейбарсом, он ею воспользовался. Перемирие… вот все, чего он добился, но и это могло означать несколько лет передышки. Столько крови, столько опасностей — и все ради этого! Рука болела; он чувствовал, что это сказалось на его здоровье. Ему следовало возвращаться домой, ибо кто знает, какие заговоры плетут бароны? Они всегда с подозрением относились к его отцу и ненавидели его мать, чью расточительность, как Эдуард в глубине души понимал, следовало обуздать. Богатство нации не должно тратиться на пиры и дорогие украшения, на потакание прихотям жены и раздачу даров и пенсий ее неимущим родичам. Как бы сильно он ни любил отца, он ясно видел его недостатки как короля.

И вот он покинул Святую Землю, а на Сицилии его настигли сокрушительные вести. Сначала — о смерти его старшего сына Иоанна. Бедная Элеонора была сражена горем. Она спрашивала себя, не ошиблась ли, уехав и оставив детей, и не могла перестать думать о том, какой горький выбор приходится делать жене, когда нужно покинуть детей, чтобы быть с мужем.

Затем пришла весть о смерти отца. Эта весть и впрямь сломила его. Он затворился ото всех, даже от Элеоноры, и погрузился в скорбь по доброму родителю, который так нежно его любил. Он вспоминал, как в детстве они играли вместе; когда он болел — а как ни странно, он не был крепким ребенком, — король с королевой не отходили от его постели. Государственные дела могли подождать, важные министры — потерпеть, лишь бы утешить больное дитя. Никогда больше не увидеть отца! Никогда не поговорить с ним! Никогда не прогуляться с ним под руку по дворцовым садам! Никогда не найти утешения в той связи между ними, которую смогла разорвать лишь смерть.

Сицилийцы дивились ему. Совсем недавно он узнал о смерти старшего сына, но это не потрясло его так глубоко, как смерть отца.

— Потерю детей может возместить тот же Бог, что их даровал, — сказал он тогда. — Но когда человек теряет доброго отца, не в природе вещей, чтобы Господь послал ему другого.

И он, конечно, знал, что должен ехать домой. Он должен утешить скорбящую мать, ибо догадывался, как она перенесет эту утрату. Смерть отца состарила его, сделала трезвее, заставила оглянуться назад и задуматься о кончине его прадеда, Генриха