Крестоносец - Майкл Айснер

— Кажется, брат Лукас, твоя ряса тебе немного великовата, — с улыбкой произнес он.

Вскоре длинные нелегкие минуты в капитуле превратились для меня в нечто совершенно противоположное — я с нетерпением ждал каждой возможности поговорить с моим другом… Признаюсь, Франциско был моим единственным другом — если не считать аббата Педро, моего благодетеля.

В первый же год пребывания Франциско в монастыре наши с ним отношения переросли в глубокое взаимное уважение и тесную духовную связь. Единственное, что мешало нашему общению, — это склонность остальных послушников встревать в наши беседы. Иногда радушное поведение Франциско как бы приглашало тех монахов, что не примыкали ни к одной фракции, вступить с ним в разговор.

Временами Франциско бывал очень наивен. Он мог сделать случайное замечание насчет этих одиночек, и они воспринимали его слова как приглашение присоединиться к беседе; тогда наша компания становилась довольно разношерстной.

По случайному совпадению спальное место Франциско находилось рядом с моим. Мы так часто бывали рядом друг с другом, что постепенно привыкли к этому. Когда на первом году пребывания Франциско уехал на Пасху к своей семье, я с удивлением заметил, что мне его не хватает. Просыпаясь, чтобы отслужить утреню, я искоса взглядывал на его пустое ложе, и меня охватывало чувство одиночества в этом громадном монастыре.

* * *

Франциско была свойственна огромная сила духа, которая делала его лидером среди обитателей монастыря. Однако у него случались и темные дни: тогда он совсем не улыбался и, словно пребывал в каком-то другом мире. Тогда взгляд его как будто обращался внутрь его души, сосредоточиваясь на неких диковинных населяющих ее существах — возможно, демонах. Все юноши замечали, когда он начинал вести себя странно, мне же казалось тогда, будто само солнце перестает светить.

Не знаю, то ли Франциско предпочитал в такие времена пребывать в одиночестве, то ли его одиночество было вынужденным. Я безуспешно пытался завести с ним разговор в общей комнате, старался обменяться взглядом в монастыре. Иногда он вел себя холодно и отстраненно, иногда вовсе не обращал на меня внимания. Именно в те минуты, когда Франциско больше всего нуждался в моей дружбе, одиночество не отпускало его.

Поначалу я принимал такое поведение друга близко к сердцу. Его отчужденность больно ранила меня. Но со временем я понял, что в его замкнутости нет ничего личного — он пребывал во власти некоей высшей силы.

Что это была за сила? Кто, кроме самого Господа Бога, мог заглянуть в душу человека и все понять? С этой оговоркой я позволю себе скромно заметить, что, по моему мнению, Франциско изо всех сил пытался вырваться из темноты, поглотившей его душу в день смерти его брата. То была жестокая схватка, и иногда казалось, что Франциско проигрывает. Меня очень беспокоили эти его мрачные дни, которые могли длиться неделю, а порой и несколько недель. Видно было, что в такие периоды он очень страдает, и во время одного из затянувшихся приступов я решил поговорить о нем в часовне с братом Хуаном.

После аббата брат Хуан был самым старшим в монастыре. Он занимал свой пост более двадцати лет, но подняться выше уже не мог. Он был таким смуглым, что большинство подозревало: его мусульманская семья приняла христианство после того, как Толедо был отвоеван у неверных.

У брата Хуана сложились с Франциско особые, почти отеческие отношения. Франциско выбрал его в свои духовники и всегда отзывался о нем с глубоким уважением. Во время наиболее тяжелых «приступов» юноши брат Хуан делил с ним часы безмолвия, и аббат Педро называл их тогда «духовным союзом невысказанной скорби».

— Лукас, — проговорил брат Хуан, когда я изложил свои мучительные сомнения, — не волнуйся за Франциско. Когда зима уступит дорогу весне, демоны оставят его.

Я почувствовал огромное облегчение и поблагодарил брата Хуана за его проницательность.

Я уже повернулся, чтобы уйти, когда брат Хуан тихо заговорил:

— Лукас, ты не замечал, что аббат Педро стал проводить больше времени со слугами в последние дни? Особенно с девушками?

Этот вопрос привел меня в смятение, но не успел я ответить, как брат Хуан уже отвел глаза.

Он оказался прав насчет демонов, завладевших Франциско. Рано или поздно тьма изживала себя; облако грусти каждый раз рассеивалось, и друг возвращался ко мне. То есть занимал положенное ему место в жизни монастыря.

* * *

Во время трапезы мы всегда соблюдали устав — другими словами, ели молча, сосредоточившись на еде (щедрости Божьей) и на Его Слове, которое читал один из братьев. Каждый из пятидесяти монахов в Санта-Крус раз в год читал вслух Библию на протяжении целой недели. Я всегда чувствовал легкое волнение за несколько дней до того, как наступала моя очередь: довольно неприятно было ошибиться во время чтения, перепутать слова или неверно их произнести в присутствии аббата и других братьев. Если ошибок делалось несколько, провинившийся монах в тот же вечер получал крепкие удары розгами по голой спине.

Франциско поднялся по мраморным ступеням на кафедру в первое воскресенье рождественского поста и прочитал положенную молитву. Но прежде чем приступить к чтению назначенного отрывка из Библии, Франциско обратился ко всем на каталонском наречии:

— Я хочу выразить благодарность аббату Педро за его заботу о своей пастве и особенно о девушках-служанках.

Несколько монахов украдкой переглянулись. Когда Франциско начал читать Библию, я поднял глаза на аббата — тот не сводил взгляда с Франциско с выражением недоумения и сочувствия на лице.

Ходили слухи, что аббат Педро слишком тесно дружит с женской прислугой, но на самом деле аббат просто считал девушек членами своей паствы, имеющими право на его заботу. Поскольку орден запрещал женщинам входить в большинство помещений монастыря, аббату ничего другого не оставалось, кроме как изыскивать различные способы, чтобы обеспечить им свое духовное руководство.

Спустя несколько недель после того, как Франциско сделал свое бестактное замечание, я заметил, что он по вечерам занят вырезанием деревянного клина.

— Зачем ты делаешь этот клин? — спросил я, когда мы оба были в общей комнате.

— В подарок аббату, — ответил он.

Я очень удивился, поскольку Франциско явно не оказывал должного уважения человеку, занимавшему такой высокий пост, какой занимал аббат Педро. Я решил, что, возможно, Франциско понял всю ошибочность своего поведения; а может, его высказывание в трапезной вовсе не было сделано с тем зловещим намеком, который усмотрели в этих словах некоторые из моих товарищей.

В один из воскресных вечеров, прямо перед ужином, Франциско взял клин и подсунул его под дверные петли кладовой, тем самым заклинив дверь. Найдя меня в келье, где я молился, он сказал, что аббат Педро заперт в кладовой и что я должен немедленно позвать брата Хуана. Я отправился в келью брата Хуана и торопливо объяснил ему, что произошло.