Повесть о самурае - Дмитрий Иванович Богуцкий

еще моя соломенная обувь совсем износилась. Ее давно было пора менять – уже не было средств. Мы с господином старшим садовником, бывало, тоже не могли поменять изношенные сандалии во время войны, и тогда я чинил, чем мог, ему и себе. Так же я поступил теперь. Стянул жгутами соломы, заплел дыры. Выглядело ужасно. Но хуже могли быть только дырявые таби – я уже видел ронинов в таких, а шить я особо не умею. Дыры на пятках я не смогу себе простить – самоубийство будет приличнее.

И мне уже нечем заплатить за следующий месяц в длинном доме, хотя его хозяин никак о себе не напоминал.

Ел я один раз в день рисовый колобок-онигири, купленный у торговца вразнос, или чашку тонкой гречневой лапши в маленькой переносной закусочной – стоили они одинаково. Пил воду из колодца во дворе длинного дома. Начал ощущать слабость в худеющем теле.

К концу второй недели я издержался до предела. Осталось всего два медных потертых дзэни. Я сидел в темной комнате, слышал голоса хозяек во дворе и смотрел на эти несчастные монеты. Два дзэни. Это чашка зеленого чая. Один шарик данго – без мяса. Бамбуковая зубочистка. Самая маленькая сумма, на которую можно было что-то приобрести. За меньшие деньги нельзя было ничего вообще купить. Это было все. Это был конец.

За стенами шумели женщины, обсуждая, как поделят мугу – жуткую смесь овса, ячменя и проса, когда закончат ее варить в общем котле. Есть такое могли только простолюдины, обычный рис дорог. Но запах еды, даже такой, неприемлемой, был невыносим.

Как мучительно стыдно… Беспомощный воин. Что теперь?

Деньги господина оставались в ящике, надежно укрытые. Но где найти денег, чтобы пережить следующий день?

Я долго сидел в полутьме, слушая голоса хозяек, чувствуя запах дыма и разваренного зерна. Глядел на ящик, темным квадратом стоявший в глубине. Того, что там внутри, достаточно на что угодно. Другое дело, что это преступление и предательство – снять печати и открыть его может только человек княжеского казначейства. А я не буду этого делать. Даже думать не буду.

Уж лучше самоубийство.

Сэппуку в темной комнате бедного доходного дома?

Стыдно и низко кончать с собой из-за денежных затруднений, говорил как-то господин старший садовник. Это средство для разрешения более серьезных разногласий с положением вещей.

Уж кому не знать, как моему прежнему господину, что правильно, а что нет…

Возможно, я бы и покончил с собой, но мне так не хотелось огорчать любезного хозяина дома, сдавшего мне комнату, заботами о моем трупе.

Может быть, только это меня и удержало.

Я стиснул зубы, зажмурился от стыда и вышел на улицу подальше от искушений и запаха еды – в поисках даже не службы – заработка.

Стоя на берегу канала, я с завистью наблюдал за голыми рыбаками, только в набедренных да наголовных повязках, равнодушных к по-весеннему холодной воде, гребущими в лодках, полных рыбы, вверх по течению, к Рыбному рынку. Вот у кого было кормящее дело в руках. Вот кто не был бесполезен.

Я хотел бы быть рыбаком.

Но я был самураем с двумя мечами за поясом, и никто не ожидал от меня ничего подобного.

Хотелось есть. Мне нужна была работа.

Что я могу? Мечи, лопатка для ухода за садом, да всего моего сада – сосна в горшке с землей с гор, давно нуждающаяся в пересадке, –  вот все, что у меня было. Садовник мало кому был здесь нужен, и я остро понимал, что уже нахожусь на грани голодной смерти. Но ничего изменить не мог.

– Нет, спасибо, благодарим вас, но уход за садом нам не нужен.

И так раз за разом. Отказ за отказом. Я давно не стучался в ворота воинских усадеб. Но в иных домах меня тоже не ждали.

Гербы на моей одежде вызывали понимание, но не приносили пользы.

Меня уже начали узнавать в квартале Оденматё, что недалеко от моста Нихонбаси, где я поселился и часто наводил справки у торговцев и у досок с официальными объявлениями военного правительства. Там я, видимо, и привлек вновь внимание невозмутимого Сакуратая – человека, приходившего в «Обанава» в мой первый вечер в Эдо в связи с буйством тех молодых людей в белом. Я уже знал, что Сакуратай был отокодатэ, начальником не одобренного свыше и совершенно незаконного отряда самообороны района Оденматё, он хорошо понимал мое положение, он сам был из бывшей самурайской семьи, вставшей на путь ночного промысла. А хозяин длинного дома дал ему о моем положении бесполезного ронина исчерпывающий отчет.

– Что у вас получается лучше всего, многоуважаемый? –  спросил он как-то у меня при очередной встрече у ворот квартала. –  Умеете работать руками?

– Я кое-что знаю об уходе за садом, –  грустно ответил я. –  Умею высаживать цветы.

– Цветы… –  Сакуратай выпустил табачный дым, выбил трубку в деревянную походную пепельницу. –  Понятно… В Эдо уже успешно произрастают два восхитительных сорта цветов, и оба они замечательно обходятся без садовников. Боюсь, это не то, что здесь нужно. Впрочем, я, возможно, знаю, куда обратиться. Может быть, в храме Кэйтёдзи вам помогут.

И Сакуратай отвел меня в храм Кэйтёдзи, маленький нищий буддийский храм учения Чистой Земли на задах квартала.

Секта Нитирэн сочувственно относится к обездоленным, и я действительно мог рассчитывать там на некоторую поддержку. Я даже уже не чувствовал себя униженно. Обездоленный – это действительно про меня…

Кэйтёдзи – храм на низком холме, в традиционном китайском стиле, возведенный при втором сёгуне в ту пору, когда здесь еще был лес, а город строился в отдалении, у стен замка. Теперь, с обвалившейся черепичной крышей, разорванной бумагой на перегородках и заросшими тропинками, он оказался на задах повернувшихся к нему спиной домов. Поросшие мхом серые каменные фонари и потрескавшиеся статуи каменных сторожевых псов. Деревянные ворота – краска облупилась и потеряла свой первоначальный красный цвет.

Но он был сухим и бодрым, как сохранивший в старости силы почтенный старик.

И его настоятель мне тоже очень понравился. Он был моложе меня, крепко сбит – с таким костяком нужно идти в борцы сумо, но не полон, видимо, блюдет посты, лицо спокойное, глаза черные, голова бритая…

– Почтенный настоятель, не знаю, могу ли просить об этом? –  начал я первый, после того как Сакуратай нас представил.

– Я вас слушаю.

– Так вышло, что нынче я в очень стесненных обстоятельствах. Могу ли я просить вас разрешить мне пожить при вашем храме? Я мог бы привести в порядок сад…

– Это было бы весьма мило, –  тепло улыбнулся настоятель Экаи. –  Прошу вас.

Настоятель хорошо