На червленом поле - Мария Воробьи

Некоторое время спустя его догнало письмо, в котором зять скупо писал, что Лукреция больна, серьезно и, может быть, смертельно.

Тогда Сезар все бросил и поскакал на север.

Глава 42, в которой Сезар прибывает к ложу больной сестры

Он поднимался по лестнице. Ожидание жгло его. Там, за окнами и дверями замка, варился, кипел, жарился, словно в аду, этот мир. Сезар знал, что промедление смертельно. Сезар славился тем, что никогда не медлил сам – что впивался в горло своим врагам тогда, когда они не ждали этого. Что ужас перед ним, что его слава делают теперь больше, чем он сам, – и оба зависят от скорости.

Так знал он, Сезар де Борха, герцог Валентино и Романьи, и все же сейчас он медленно поднимался по лестнице. Ему переменяли лошадей, а он шел наверх неторопливо, словно подагрик: он ждал, что ту, к которой он так спешил, расчешут, что ей поднесут верхнее платье, потому что знал, что она не хотела бы видеть его – так.

Он знал, что время и скорость играют сейчас против него, но все же, все же…

– Как она? – спросил он у зятя.

Альфонсо был собранным, как всегда, спокойным и внимательным.

– Мы опасались худшего, но сейчас угроза миновала. Она металась в беспамятстве, и я хотел приказать ее остричь…

Сезар остановился. Альфонсо остановился тоже и с некоторым раздражением продолжил:

– Но я раздумал. Потом она пошла на поправку. Но все еще слаба. Она будет рада видеть вас.

Сезар кивнул и остановился у дверей. Здесь Альфонсо его оставил, одного с его ожиданием и печалью, с почти мальчишескими страстями.

В конце концов – то была вечность, вечность стояла между ними и скалилась, как пес, – он вошел в ее покои. Там больше не было никого: ни служанок, ни дам из ее свиты, ни каноника, ни прелата – и Сезар мимолетно возблагодарил за это Бога. Он сделал несколько шагов вперед, к кровати.

Она лежала среди подушек, она была белее молока, белее пиков Альп в самые суровые зимы, белее платья девочки, которую в десять лет приводят к первому причастию, ему было больно от того, как она была бледна.

Сезар сделал несколько шагов к ее кровати и пал, рухнул на колени. Протянул дрожащие руки, обнял ее. Спросил:

– Как ты?

Она слабо улыбнулась ему – и он возненавидел эту улыбку, потому что так и только так улыбались мученицы на картинах в церквях, – и сказала страшное:

– Не живут мои дети, брат.

Тогда Сезар сел на ее кровать, а после осторожно и нежно обвил ее руками, положил голову ей на пустой живот. Сказал:

– Но ты поправишься, сестра, я вижу предстоящий румянец, который появится через день или два на твоих щеках.

– Останься со мной, – попросила Лукреция, опуская пальцы в темную смоль его волос. – Не покидай меня, как все покинули.

– Я не могу, – сказал он, закрывая глаза, отдаваясь ее ласке. – Мне нужно ехать дальше, мне нужно сражаться, мне нужно завоевать еще графство, герцогство, королевство, империю. Я не могу остаться с тобой, но я хотел бы оставить тебе свою душу, чтобы спала у тебя за пазухой.

– Это ее не убережет, – тихо сказала Лукреция и стала наматывать его пряди на тонкие пальцы.

Кто-то мелькнул в дверях: это был Альфонсо, ее муж. Он остановился в проходе, но потом тихо и осторожно сделал несколько шагов назад, и никто не заметил его.

– Что маленький Родриго? – спросил Сезар, не открывая глаз.

Лукреция вздохнула глубоко и печально.

– Он все теперь сидит на кресле возле окна. Иногда через него просвечивает солнечный свет. Он не ест, не дышит и не говорит.

– Что Альфонсо думает по его поводу?

– Он ничего не говорит, как будто того не существует. Есть какие-то вещи, за которые он не заступает.

– Мне еще говорили, – и тут Сезар открыл глаза, оторвался от нее, сел и внимательно посмотрел на нее, – мне говорили, что какой-то поэт по прозвищу Эрколе Строцци пел тебе любовные песни, и целовал твои руки, и посвящал тебе сонеты и пьесы, а потом был заколот тринадцатью ударами кинжала у дверей церкви, когда твоего мужа не было в городе. Это Альфонсо приказал?

– Строцци же и тебе написал поэму, в которой молит Юпитера сделать тебя бессмертным, – слабо улыбнулась Лукреция.

– Она глупа. Я уважаю лесть тонкую, но не терплю лесть грубую. Но ты не ответила на мой вопрос: любил ли он тебя, за это ли он был убит?

– Ты бы так сделал?

– Я мог бы приказать это, – ответил он. – Но за такое – сам бы заколол. Так правда это?

– Нет. У него была прекрасная молодая жена, с которой они очень любили друг друга и с которой прожили всего тринадцать дней после свадьбы. Тринадцать дней – и тринадцать ударов кинжала. Он носил не те письма, бедный Эрколе, но не любил меня.

Тут бы Сезару успокоиться, но он не успокоился:

– Говорят еще, что Франческо Гонзага, муж Изабеллы д’Эсте, сестры твоего Альфонсо, тоже шлет тебе письма, пахнущие медом и грехом. И за это Изабелла, называющая себя Примадонной среди итальянских дам, ненавидит тебя.

– Он шлет мне такие письма, – ответила Лукреция. – Но Изабелла ненавидит меня не за это. Изабелла думает, что я кукушонок в ее высокородной герцогской семье. Яйцо василиска в гнезде певчих птиц. Сама она теперь маркиза, а я, дважды уже бывавшая замужем, герцогиня, жена ее брата. Она шлет другим дамам бальцо, прекрасные шиньоны по турецкой моде, круглые каркасы из покупных волос и дорогих тканей, как знак ее расположения. Но мне она их не шлет… Ты знаешь, она ненавидит женщин… Даже собственных дочерей – особенно собственных дочерей. Кормилицу для своих собак она выбирает тщательнее, чем для дочерей, которые виноваты тем, что были рождены девочками. А я была бы рада девочке…

Долгая речь утомила ее, и она тяжело поводила плечами по подушке, чуть сползла вниз. Потом спросила, размазанно глядя на него сквозь полусумрак ресниц:

– Куда ты отправишься сейчас?

– В Рим. Остался последний город из семи, Урбино. В Риме я соберу полки и отправлюсь в свой последний поход. Пожелай мне удачи, сестра.

– Возьми там, в сундуке, – сказала она, – ножницы.

Он подошел к широкому кассоне, стоящему в изножье кровати. Это был свадебный сундук, и изображена на нем была нагая Венера, держащая в ладони горсть винограда. Пожелание счастья, многочисленного потомства – подарок свекра Лукреции. Сезар откинул крышку, и