На червленом поле - Мария Воробьи

Прибыли в Феррару.

Лукреция выбежала им навстречу, целовала притихших, испуганных, осиротевших при живой матери девочек, тетешкала малыша. Говорила:

– Я ваша тетка, я сестра вашего отца, ну же, не бойтесь меня. Муж мой сейчас сражается, и есть угроза его герцогству, так я живу здесь, жду его возвращения. Какая ты смелая, Лукреция. Ты знаешь, что тебя назвали в честь меня? У нас чудесное имя, не так ли? Дай посмотреть на тебя, Антония, ах, до чего тонкая у тебя красота, ты вырастешь настоящим сокровищем! А ты, маленькая Мария, может, хочешь узнать, что у меня спрятано в этом кулечке? Да, это сладости по случаю вашего прибытия, мои дорогие девочки.

Так она заболтала их и увела, и они не видели, как из кареты доставали их мать и несли в заранее подготовленные для нее покои.

Мария-вдова жаловалась Сезару, что когда ее несли, то уронили – и мизинец левой ноги у нее откололся. Сезар проверил: мизинца и правда больше не было.

С тех пор жила Мария в своих покоях, где полы были устланы коврами, а стены обложены подушками, забыла она своих детей, и думала, что стеклянная, и стала в конце концов целиком стеклянной.

А детей ее растила Лукреция, Лукреция целовала их по утрам, Лукреция крестила их перед сном.

Записка № 8. О свойствах памяти

Я помню.

Я помню – моих отца и мать, братьев. Наши забавы и нашу учебу. Как на праздник Богоявления выпекались большие пироги, и в них клался волшебный боб, исполняющий желания. Мне никогда не доставался этот несчастный боб, но Сезар всегда отдавал свой, если ему попадался. Впрочем, старшие – Сезар и Хуан – всегда были немного отдельно от нас с Джоффре. Только мы немного подросли, их услали учиться в университет Пизы.

Но еще я помню, как на день святого Иосифа нас, отглаженных и расчесанных, приводили к отцу. Он улыбался нам и выдавал каждому по кульку печенья-зепполу[30]. Строгие няньки, руководимые нашей родственницей-испанкой, были готовы забрать у нас печенье и выдавать потом по воскресеньям в течение года, но отец был добродушен и проницателен. Он сажал нас у своих ног и велел есть печенья прямо на месте. Пока мы шуршали кульками, отец нам что-то рассказывал. Как ни странно, именно эти его наставления я помню ярче всего. Может, он был не так уж и неправ в своем подходе, хотя за это на него неодобрительно смотрели наши няньки.

Я хорошо знаю историю своей семьи. В семьях, подобно нашей, крепко держатся за такие знания – даже крепче, чем в тех семьях, чей род уходит веками к античным героям или чудовищам, рожденным от связи богов и прекрасных смертных.

Я знала, что бедная сестра Джиролама умерла родами, а Изабелла – от мора, бушевавшего тогда на юге Италии. Что Педро Луиджи погиб в горах.

Я помню, что маленький Родриго – бастард отца и одной куртизанки – умер в тринадцать лет от чумы. Я очень горевала о нем.

И много еще чего помню.

Но иногда, в такие ночи, как эта, мне кажется, что все на самом деле было не так. Мне кажется, что я вижу, как моя мать превращается в дерево, а сестры, которых я никогда не видела, парят призраками за окном. Мне кажется – и это ужасно, – что Сезар целует меня как женщину, а не как сестру. Мне кажется, что мои косы чуть приподнимаются над землей, мне кажется, что если я обернусь, то увижу, как они парят. Тогда я смогу их отрезать и соткать из них покров, и наброшу на Феррару, и никакой недруг ее не найдет.

Это глупо, конечно. Может, когда-то такое и было возможно, но те времена прошли. В такие дни я перекидываю косы себе на грудь и в очередной раз убеждаюсь: волосы – это только волосы.

Глава 41, в которой устраивают получше детей Джоффре

Осиротевшие племянники не могли долго жить при Лукреции в Ферраре: в конце концов, младший, годовалый Франческо, стал после смерти отца принцем Скуиллаче. Государь должен жить там, где будет видеть его народ державы, пусть этот государь пока что и мочит пеленки и пускает пузыри.

Вялотекуще шли переговоры между папой, неаполитанской знатью, французским королем.

Внимательно смотрели на опеку над старшей девочкой, названной тоже Лукрецией, в честь тети. Всем казалось, что маленький Франческо умрет до срока – как умер Карл-Орлан, сын Карла, предыдущего французского короля. Как умирали множество родовитых младенцев, единственных сыновей.

Они не знали того, что призрачная сестра Джиролама держала в руках три ветки: ветку мирта, ветку ели и ветку лавра, что отломила ей Ванноцца. Этими ветками она обмахивала младенца каждый раз, когда видела, что зловонное и незримое облако заразы ползет к нему.

Вот тебе, золотуха. Уходи прочь, чума. Выйди вон, оспа.

И болезни отступали от младенца, даже если болели все вокруг.

Старшая Лукреция это поняла, почуяла звериным материнским чутьем. Больше времени проводила с девочками. Дрожала над ними: вдруг не сберегу. Маленькая Лукреция очень полюбила Лукрецию большую. Повторяла ее в прическах и манерах.

Муж, Альфонсо, смотрел на то, как жена возится с племянницами, улыбался незаметно, про себя. Ему, тридцатилетнему, хотелось иметь наследника, и он надеялся, потому что старшая Лукреция утром шепнула ему что-то на ухо.

Наконец сговорились насчет опеки – с детьми отправлялась Адриенна де Мила, воспитавшая старших де Борха. В герцогстве их ждал совет из трех регентов: неаполитанского, французского и приставленного де Борха.

Лукреция внимательно собрала племянниц, положила каждой по кукле и, помимо провианта, по кульку печенья в дорогу – чтобы повеселить сердце. Перецеловала, перекрестила. Наказывала маленькой Лукреции писать – и та потом послушно выполняла.

Провожать их вызвался Сезар. Дети могли и без него добраться, но насущные дела требовали присутствия на юге.

Он вернул их в замок спустя два года после того, как забрал. Марии де Мила было уже лучше, и ее Сезар вводил в город с опаской. Но она шла сама. Увидев врата своего замка, она сказала медленно:

– Он разбился, мой бедный Джоффре…

Но тон ее был задумчив, и Сезар, поддерживающий ее за руку, сказал:

– Это не значит, что вы с детьми не можете быть здесь счастливы.

И все же разум ее был слаб. Сезар дождался приезда регентов, убедился, что замок готов к жизни, и дальше поехал по