Американская сага. Сборник - Гор Видал

—    Отдельные сенаторы кое в чем еще обладают властью. Клей будет иметь власть.

Бэрден покачал головой:

—    Но не в сенате. Здесь он будет еще одним «за» или «против», сенатские лидеры заранее будут знать, как он проголосует.

—    Надо, пожалуй, отказаться от всей системы.

—    Мы уже от нее отказались,— сказал Бэрден.— Мы живем теперь под диктатурой президента и проводим периодические референдумы, которые позволяют нам сменить диктатора, но не диктатуру.

—    Но, пожалуй, это единственный способ управлять таким обществом, как наше.

—    Я бы постыдился так думать. Но ведь я консерватор, что естественно в мои годы.

—    Мы все называем настоящее постыдным, хотя в прошлом тоже было не лучше,— мрачно заметил Питер.— В этом я убежден.

—    Ну что ты. Лучшие времена были.

Бэрден поднялся навстречу брошенному ему вызову, вспомнил битву при Шайлоу, хотел сказать о генерале Ли и Линкольне, но Питер не желал этого слушать. Он прервал Бэрдена:

—    Нами всегда правили обезьяны, и наши жалобы — это просто мартышкина болтовня...

—    Нет! — Бэрден поразился собственной горячности.— У нас был наш золотой век.— Он показал на портрет Джефферсона над камином.

—    Согласен, он был недолог и, как и все человеческое, пошел прахом, и в этом некого винить. Жизнь нами располагает, и ни твои мартышки, ни обезьяны не несут за это ответственности. Добро случается редко, и все тут, хотя большинству из нас нелегко с этим примириться.

—    Золотого века никогда не было,— упорствовал Питер.— Золотого века никогда не будет, и сущий идеализм думать, будто мы можем быть другими, нежели есть сейчас,— ликовал Питер в своем отчаянии.

Бэрден вздохнул, это состояние было ему слишком хорошо знакомо.

—    Что же, скажем тогда так: были некогда в нашей истории времена, когда несколько влиятельных людей хотели сделать жизнь лучше, в отличие от сегодняшнего дня, когда важны стали только деньги...— Он замолчал и улыбнулся.— Но каково бы ни было положение вещей в прошлом, настоящем или будущем, ты,как и я когда-то, стремишься сделать его лучше. Если бы ты и в самом деле был таким пессимистом, ты не затеял бы издания «Американской мысли» и тебя не занимало бы в данный момент ничего, кроме удовольствий.

—   Удовольствия у всех разные,— загадочно отозвался Питер. Долгое время оба молчали. Питер раскачивался в кресле, Бэрден рассматривал портрет Джефферсона. Затем Питер сказал:

—   Как вы думаете, почему моя статья о Клее не возымела эффекта? Ведь это была правда, уничтожающая правда.

—   Очевидно, не уничтожающая. Во всяком случае, на публику производят впечатление лишь победители.

—   Но победители время от времени превращаются в проигравших. Иногда даже садятся за решетку.

—    Но сказать, что Клей — фальшивый герой...

—   Я это доказал...

—   ...значит лишь сбивать с толку людей, которые уже приняли его за того, кем он, по их мнению, является,— за подлинного героя, получившего необычайную рекламу. Важно только это их первое впечатление. А его-то ты и не изменишь, разве что устроишь публичный судебный процесс.

Питер вздохнул, но это было больше похоже на стон. Кресло-качалка трещало под его весом.

—    Видимо, я наивен.

—   Лучше сказать, ты оптимист. Ты думаешь, что достаточно одной твоей правоты. Так никогда не бывает. Хотя, должен сказать, что, если бы не война в Корее, ты бы, наверное, свалил его. Почему ты его ненавидишь? — Бэрден с нетерпением ждал, что ответит Питер.

—   А вы почему?

—   Я — нет.— Бэрден говорил правду.

—    Но он выжил вас. Вы должны его ненавидеть.

Бэрден пересел на стул и вдруг насторожился, почуяв опасность.

—   Откуда ты знаешь?

Но Питер как будто его не слышал.

—   Диана полагает, что отец любит Клея больше, чем меня. Но это слишком просто. Я никогда особенно не любил своего отца, и это значит, что я должен был бы радоваться тому, что он связался с Клеем, потому что добром это не кончится.

—   Добром ничто не кончается. Ты говоришь, что он выжил меня...

—     На самом деле это из-за Инид.— Питер перестал раскачиваться и обхватил руками свои большущие колени; он казался изваянным из камня.— Клей убил ее...

—     О...— Бэрден жестом показал, что ему не пристало высказываться о чужих семейных делах.

—     Я знаю, она все равно вряд ли бы выжила, но они добили ее.

—    А теперь ты хочешь Добить Клея.

—    Это было бы только справедливо.

—    Так же, как Клей добил меня? — напрямик спросил Бэрден.

—     Да.— Питер посмотрел Бэрдену прямо в глаза.— Это та старая история с покупкой земли у индейцев. И чтобы избежать разоблачения, вы вышли из игры.

На письменном столе Бэрдена медная линейка косо пересекла последний номер «Ведомостей конгресса». Ему не понравился угол, и он подвинул линейку так, чтобы она рассекла журнал точно пополам.

—    Как ты узнал об этом?

—     У меня есть друг в «Трибюн», который при случае дает мне читать статьи до их опубликования. Гарольд Гриффите описал всю сделку. Она уже набрана.

—     Почему он пишет об этом теперь, когда я уже оставил политику?

—    Он считает, что вы имеете какое-то отношение к тому, что написал я. Он не может нападать на меня из-за отца...

Не в силах сдержаться, Бэрден задал вопрос, который не следовало задавать:

—    Тыверишь, что я взял взятку?

—    Почему бы и нет? — Питер встал и заговорил вдруг громким голосом: — Если учесть, какие люди вас окружают, непонятно, почему вы должны от них отличаться.

—    Кто-то должен.— Голос Бэрдена был еле слышен.

Но Питер его не слушал.

—    Добродетели нет ни в ком из нас, сенатор. Мы дикари, и не пытайтесь мне доказывать, что при нем было лучше.— Питер показал на Джефферсона.— Он лгал, надувал, писал прелестную прозу и собирал рецепты, которые хотел силой прописать этой глупой стране, и наконец умер, и на этом все закончилось. И не говорите, что будущее мнение онас имеет какое-то значение, потому что род человеческий умрет в один прекрасный день — отнюдь не преждевременно, и тогда уж, ей-богу, плевать, кто был в этой грязной клетке мартышкой, а кто орангутангом.

Питер подошел к двери; завершив свою тираду, он быстро взглянул на заключенное в рамку изречение Платона Затем снова повернулся к Бэрдену и заговорил уже совершенно спокойно:

—   На вашем месте я