Её скрытый гений - Мари Бенедикт

Сегодня мы приступаем к созданию модели этого вируса странной конструкции, который состоит из белковых молекул, опоясывающих ядро, с вплетенной между ними РНК. По крайней мере, такова наша гипотеза. Перед нами корзина с мелочами, которые будут изображать разные биологические материалы. У каждого из нас свое мнение о том, с чего начать.

— Что, если мы просто начнем выкладывать круги из белковых молекул? — говорит Кен.

— Такой подход возможен. Но когда я обсуждала это с Криком — конечно, в самых общих чертах, потому что, пока мы держим наши исследования в секрете, — он предложил сначала создать внутреннее ядро, вокруг которого выстроить архитектуру вируса, — высказываюсь я после Кена.

Еще одно неожиданное, хотя в какой-то мере и предсказуемое событие, учитывая, насколько тесно научное сообщество — моя встреча с Криком на конференции. Он был столь же дружелюбен и внимателен, как и Уотсон в Америке. Мы с ним не затрагивали ни тему ДНК, ни Королевского колледжа и Кавендиша, ни наших взаимоотношений, но, когда другой коллега упомянул Уотсона, он ответил холодно, и я была этому рада — мне Уотсон всегда был наиболее несимпатичен и мне всегда казалось, что на нем большая часть вины за все несправедливости в отношении меня, хотя, возможно, это и неправда. Думаю, из-за чувства вины они оба теперь стараются быть добрее ко мне, особенно на фоне того, что научный мир и даже широкая общественность постепенно признает важность их модели ДНК. Я без колебаний приму любую помощь от Крика и его советы, если они окажутся полезными — это минимум того, что он может сделать для меня. Он и Уотсон использовали меня, и теперь я намерена поступить так же, Уотсон всегда казался мне более скользким типом, чем Крик. И сделаю я это, разумеется, ради науки, а не ради личной славы и наград, как они.

Аарон надолго задумывается, потом произносит:

— Мне все равно, что думает Крик. Мне важно, что думаете вы.

— Хорошо, — я делаю шаг назад от изображений на полу, пытаясь представить трехмерную фигуру. — Я несколько озадачена, потому что не могу увидеть центральное ядро. Как мы знаем, Каспар предположил, что оно полое — просто пустота, и я склонна согласиться. Но даже рентгеновские снимки имеют свои ограничения: они не могут показать отсутствие чего-то.

— Розалинд, иногда вы слишком буквально и упрямо держитесь за данные и снимки. Попробуйте на секунду абстрагироваться от изображений и представить, какой может оказаться структура, опираясь на свои чувства, — глаза Аарона горят, и сам он выглядит упрямцем, хоть и обвиняет в этом меня.

— Это я-то упряма? — не спрашиваю, а взвиваюсь я. Моя первая реакция — защитить себя, как часто приходилось делать многие годы.

— Да. То, что вы — превосходный, самый систематический физико-химик и экспериментальный кристаллограф, из всех, кого я знаю, не мешает вам упрямо не любить теоретизирование, — Аарону нравится подчеркивать различия между нами — он всем и каждому готов вещать о том, что мы — живое воплощение дихотомии теории и практики.

Я смотрю на него и меня разбирает смех. Потому что он прав. Я действительно чертовски упряма и слишком держусь за факты, мне действительно нужно отвлечься от данных и дать волю воображению. Какое облегчение — быть собой среди других людей и встречать понимание, как это было в Париже. Я знаю, что Аарон желает мне добра и искренне уважает меня, я боялась, что никогда больше не встречу такого понимания. И вот, в Биркбеке, на пятом этаже, в мансарде для прислуги, я его нашла — так же, как это было с Витторио, и в какой-то степени с Рэем, и при этом без романтических ловушек, как это было с Жаком.

— Хорошо, давайте отработаем идею Кена, — я начинаю рассматривать вещи в корзине. — Что из этого может сыграть роль белковых молекул?

Мы по очереди перебираем всякую всячину — мячи для настольного и большого тенниса, ластики разных размеров и форм, но, кажется, ничто из этого не подходит. Мы возвращаемся к снимкам, надеясь, что они наведут нас на мысль, что можно использовать в роли белка.

Кен указывает на одно из фото на полу.

— Посмотрите-ка на это четкое изображение. Не наталкивает ли оно вас на идеи? — на его лице появляется полуулыбка. — Я прямо горжусь им. Оно было сделано сразу после того, как я исправил проблемы с очисткой рентгеновской камеры Боудуэна, установив вакуумный манометр на рентгеновскую трубку.

— Что вы сделали? — восклицаю я. — Как степень вакуума связана с очисткой камеры или получением четких снимков?

Кен, еще несколько минут назад светившийся от того, что мы воспользовались его предложением, теперь смотрит в пол, и я понимаю, что зашла слишком далеко.

— Вы унижаете его, Розалинд, — говорит Аарон, как будто я сама этого не знаю.

Эту критику — в отличие от предыдущего упрека — я воспринимаю всерьез. Я сама много страдала от надменного отношения начальников и не хочу так обращаться со своими ассистентами. Но я не всегда осознаю, что веду себя обидно, и Аарон согласился быть моей совестью и сторожем в этом вопросе.

— Простите, Кен. Вы знаете, что я увлекаюсь. И не всегда… — я замолкаю, не зная, как закончить фразу.

— Осознаете, как это выглядит со стороны? — подсказывает он.

— Да, именно так. Все хорошо? — участливо спрашиваю я.

— Все в порядке, Розалинд.

— Возвращаемся к работе! — командует Аарон, когда конфликт исчерпан.

— Чья очередь унижать? — шучу я, и все смеются.

— У меня есть идея! — вдруг восклицает Кен. — А что насчет рукоятки велосипедного руля? Она почти точно соответствует форме белковой молекулы.

— Думаю, это может подойти, — медленно отвечаю я. — Как вам такое в голову пришло?

— Я каждый день езжу на работу на велосипеде, поэтому он всегда в моих мыслях.

— Блестяще, — говорит Аарон, затем обращается к Кену и Джону. — Не сходите ли вы в магазин «Вулфорт» на Оксфорд-стрит посмотреть, есть ли у них такие?

— Хорошо, — отвечает Джон, но, перед тем, как они с Кеном спустятся вниз по лестнице, он спрашивает: — Сколько нам нужно?

Аарон смотрит на меня. Он понимает: я знаю точный ответ, даже не заглядывая в свои данные; в этот момент теоретик-любитель мыслить масштабно и экспериментатор, зацикленный на деталях, идеально дополняют друг друга.

— Двести восемьдесят восемь, — без колебаний отвечаю я.

Кен и Джон хохочут, представляя предстоящий разговор с сотрудниками «Вулфорта», и смех их долго слышен в офисе, даже когда дверь за ними закрывается. В это время появляется почтальон Биркбека и оставляет несколько писем на моем столе.