Тоже Эйнштейн - Мари Бенедикт

как искупление того, что он не упомянул мое имя в статье об относительности в 1905 году, — взамен того, что, как он прекрасно знал, я хотела получить в качестве возмещения. Работу. Я замкнулась в своей раковине, как моллюск, в которого я когда-то не позволяла себе превратиться. Этот твердый защитный слой был необходим, чтобы выжить в бурных водах, которыми теперь были наши отношения с Альбертом.

Передо мной простиралась прекрасная Энгадинская долина, и этот вид на миг смягчил мое душевное смятение. Лазурная река Эн перерезала зеленую долину, и высокие горные вершины в снежных шапках образовывали эффектный фон. Живописные городки со шпилями усеивали долину, тропы бежали по холмам, словно мазки краски. Я знала, зачем Альберт привез меня сюда: чтобы пробудить старые воспоминания и теплые чувства. Чувства, которые казались далекими воспоминаниями. Чувства, которые должны заставить меня забыть о его прегрешениях.

Альберт уложил спящего Ханса Альберта на мягкую, поросшую мхом зеленую лужайку, снял с себя пиджак и укрыл им нашего сына. Отвернувшись, чтобы он не видел моего взгляда, я снова стала любоваться открывшимся нам видом. Альберт подошел ко мне и обнял за плечи. Я вздрогнула от его прикосновения.

— Верховья реки Рейн вон за тем хребтом, Долли.

Альберт показал рукой вдаль.

Я не шелохнулась. Неужели он думает, что я дрогну от этого «Долли»? Я уже не та простодушная девушка, какой была когда-то.

— А перевал Малоя — вон там. — Альберт указал на расщелину между двумя горами. — Он соединяет Швейцарию с Италией.

Я не ответила.

— От него всего несколько миль до перевала Сплюген. Помнишь наш день там? — Он обхватил меня другой рукой и пристально взглянул мне прямо в глаза. Я встретилась с ним взглядом, но по-прежнему молчала.

— Помнишь, мы называли это нашим богемным медовым месяцем? — сказал Альберт.

Упоминание о «богемном медовом месяце» было промашкой. Слова о поездке в Комо сразу же вызвали в памяти образ Лизерль, двухлетнее ожидание нашей свадьбы и настоящего медового месяца и, наконец, мою разрушенную карьеру. Это едва ли могло расположить меня к нему.

— Что ты все молчишь, Долли?

В его голосе уже слышались нотки разочарования. Да как он смеет обижаться на меня? Я молчала намеренно, но как можно оставить без ответа такой глупый вопрос?

— Думаю, ты и сам знаешь, Альберт.

— Послушай, Долли. Я совершил ошибку. Открытка фрау Мейер-Шмид всколыхнула старые чувства, оставшиеся со времен моих юношеских каникул в Метменштеттене, и я слишком живо откликнулся. Не знаю, что еще тут можно сказать, кроме того, что я сожалею.

Мой гнев был вызван не только его попыткой завести интрижку с Анной Мейер-Шмид, хотя и это тоже ранило довольно глубоко.

— А о своей грубости со мной ты тоже сожалеешь?

— О грубости?

Как он мог забыть?

— Ты ведь на самом деле не думаешь, что я забеременела Лизерль тебе назло, когда ты начинал работать в патентном бюро? — спросила я.

Он уронил руки и умолк.

— Нет, Милева, не думаю. Если я так и сказал, то не всерьез.

— Ты хоть понимаешь, как тяжело мне далась эта беременность? Незамужняя, одинокая, без перспектив карьеры — и жду ребенка? Рождение Лизерль изменило мою жизнь. И к добру, и к худу.

Я никогда не говорила с Альбертом о Лизерль так откровенно. Тогда я слишком боялась потерять его. Или Лизерль.

— Да-да, конечно, — ответил он слишком поспешно. Я чувствовала: нет, он не понимает, как беременность повлияла на мою жизнь, он просто хочет примирения и будет говорить все, что я, по его мнению, хочу слышать.

Должно быть, Альберт почувствовал, что его слова не находят во мне отклика. Он снова обнял меня и сказал:

— Долли, пожалуйста, давай после переезда в Цюрих начнем все заново? Любовь, работу, сотрудничество?

Сотрудничество? Альберт знал мои слабые места. Я взглянула в его кофейно-карие глаза. В их мягкой глубине я, клянусь, увидела другое будущее. А может быть, я видела то, что хотела видеть.

Мне очень хотелось сказать «да», хотелось поверить в Альберта, но я не могла позволить себе такого безрассудства.

— Ты обещаешь, что мы снова будем работать вместе? Что в Цюрихе ты найдешь время для проектов вроде тех, которые мы разрабатывали для «Annalen der Physik»? Тех статей, которые принесли тебе такую известность и обеспечили эту новую работу в Цюрихе?

Нужно же было напомнить ему, на чьем горбу он поднялся на те высоты, на которых стоит сейчас.

Он моргнул, но ответил твердо:

— Обещаю.

Верила ли я ему? Не все ли равно? Я получила то, что хотела, — он дал слово, а на большее я не могла и надеяться. Поэтому я сказала:

— Да, в Цюрихе можно будет начать все заново.

Глава тридцать третья

20 октября 1910 года

Цюрих, Швейцария

5 ноября 1911 года

Прага, Чехословакия

Знакомое очарование Цюриха сразу же оказало на меня свое волшебное действие. Аромат кофе и вечнозеленых деревьев, оживленные разговоры студентов, обсуждающих в кафе последние новости дня, и пленительные прогулки по старинным улочкам и берегам реки Лиммат снова сделали меня прежней, молодой и живой. Я стала той самой полной надежд Мицей, какой была в юности, хотя Альберт и не сдержал своего обещания работать над проектом вместе.

Вместо этого общего проекта с Альбертом я неожиданно нашла другую отдушину для своей тяги к науке. По счастливому стечению обстоятельств мы обнаружили, что в нашем доме на Муссонштрассе живет выпускник Политехнического института Фридрих Адлер, который начал заниматься математикой и физикой после нашего отъезда, а сейчас стал ассистентом руководителя программы по физике Цюрихского университета, и его жена Катя Германишская, наполовину литовка, наполовину русская, которая изучала физику в Политехническом институте уже после того, как мы уехали. Мы быстро подружились с этой парой. Мы обедали вместе с ними и с их маленькими детьми, слушали музыку, вели научные и философские дискуссии. Мое удовольствие от жизни стало еще полнее, когда я догадалась о своей беременности, о которой молилась годами. Какое-то время мы и правда жили в том блаженном богемном мире, о котором когда-то мечтали с Альбертом, — правда, мне приходилось заставлять себя не думать о его нарушенных обещаниях по поводу работы.

Но всего через полгода после нашего переезда, когда я уже совершенно освоилась в цюрихской жизни, на горизонте возникла Прага. Престижный Немецкий университет Праги стал зазывать Альберта к себе, предлагая полную профессорскую степень по физике и должность директора Института теоретической физики. Я понимала, что для него это неотразимая приманка. Денег вдвое больше, полная профессура вместо статуса младшего профессора, да еще и должность главы Института теоретической физики — как он мог устоять? И все