Двадцать лет в разведке - Александр Бармин

Троцкий был отправлен с пригородной станции совсем другим поездом. Перед этим в его квартиру без предупреждения ворвалась группа сотрудников ОГПУ и приказала Троцкому и его жене немедленно собираться. Троцкий, не желая давать Сталину повод представить его ссылку как добровольную, решил оказать сопротивление и закрылся в одной из комнат. Сотрудники ОГПУ запросили инструкций у своего руководства и получили указание взломать двери. Один из чекистов, который раньше служил у Троцкого, разбил стеклянную дверь, но при виде своего старого командира его охватило раскаяние.

– Застрелите меня, товарищ Троцкий, застрелите меня! – кричал он.

– Не говорите чепуху, – ответил Троцкий. – Никто не собирается в вас стрелять. Делайте свою работу.

Троцкого насильно на руках вынесли из дома и на поезде отправили в Алма-Ату.

Благополучно отправив Троцкого, ОГПУ принялось арестовывать и высылать его сторонников. Это вызвало определенное недовольство в рядах партии и вооруженных сил, но время для реального сопротивления было уже упущено. Троцкий потерпел поражение.

В 1928 году стали явственно ощущаться трудности, которые предсказывала оппозиция. Приходилось применять чрезвычайные меры для того, чтобы вынудить крестьян сдавать свой урожай государству. Против крестьян Сталин применил силу. Команды «заготовителей» в сопровождении вооруженной охраны изымали у крестьян даже семенной фонд. Были отмечены многочисленные случаи насилия и жестокости. Тысячи крестьян были подвергнуты аресту.

В этой обстановке Бухарин, Рыков, Томский и Угланов – в то время секретарь Московского комитета партии – требовали нормализации обстановки в провинции. В ЦК они представляли правое крыло, на которое Сталин до этого опирался в борьбе с левой оппозицией Троцкого. Неожиданно Сталин обрушился на своих недавних союзников. Он изощренно использовал в своих целях недовольство, вызванное исключением из партии и арестами левых оппозиционеров. Эти меры были приняты партией «со скрипом», и теперь Сталин переложил ответственность за это на правых.

У правых даже не хватило смелости выступить открыто, и они сразу же капитулировали. Я присутствовал на московской партийной конференции, в ходе которой Угланов, бывший безжалостным к троцкистам, со слезами на глазах каялся в своих грехах и обещал впредь неуклонно следовать линии партии. Он восхвалял дальновидность Сталина и откровенно заискивал перед ним. Это было жалкое зрелище.

У меня сложилось впечатление, что они сдались практически без боя. Калинин и Ворошилов были в какой-то мере на стороне правых и, в отличие от Сталина, пользовались определенной поддержкой, поскольку выступали за расширение свободы производства и обмена в сельскохозяйственной сфере, что позволило бы крестьянам зарабатывать деньги. Но против них выступали левые элементы в партии. Они требовали подавления крестьянского сопротивления силой и обвиняли правых в капитуляции перед кулачеством. Они искренне поддержали не вполне понятный им маневр Сталина. Теоретик правых, Бухарин был главным редактором официального печатного органа партии – газеты «Правда», но Сталин нейтрализовал это преимущество, дав понять, что настоящим органом партии была «Комсомольская правда». Большинство комсомольцев, которые помогали Сталину в этой борьбе, были потом уничтожены как «уклонисты».

Положение на селе ухудшалось с каждым днем. Драконовские меры Сталина еще больше лишь дезорганизовывали сельское хозяйство, и перспективы выглядели очень мрачными. Правые все еще продолжали надеяться. Троцкому удавалось сохранять контакты с несколькими тысячами своих сосланных сторонников, и это держало старых членов партии в состоянии напряженного ожидания. Троцкому было предписано под угрозой ареста прекратить эту деятельность, но он не подчинился этому нажиму. Сталин не решился выполнить свою угрозу, но был распущен слух, что Троцкого вышлют за границу. К этому времени мы уже как-то привыкли к плохим новостям, но эта – привела нас в состояние шока. До этого мы считали внутрипартийные разногласия, какими бы они ни были острыми, ничтожными в сравнении с теми противоречиями, которые существовали между коммунистами и капиталистическим миром. А теперь речь шла об изгнании Троцкого – о передаче его в руки капиталистов. Внутренне я осуждал это решение ЦК, но никто уже ничего не мог сделать. Единственная оппозиция в то время, правая, сидела тихо и изо всех сил старалась, чтобы ее не замечали.

Такой же психологический шок я испытал во время празднования пятидесятилетнего юбилея Сталина. Газеты посвятили целые страницы его восхвалению, присвоив ему титул «вождя» партии. Но я помнил, как в 1924 году Сталин говорил Троцкому: «Партии не нужны вожди – у нее есть коллективный вождь, Центральный Комитет». Этот аргумент Сталина, поданный в очень корректной статье, в то время оказал сильное влияние на тех, кто не одобрял нападок на Троцкого.

Теперь я начал подозревать, что нас просто обманули. Это заявление Сталина было всего лишь ловким тактическим маневром, направленным на захват власти.

Мой друг, Брикет, такой же наивный, как и я, с большим трудом старался убедить меня в том, что после изгнания многих лидеров авторитет партии ослаб и ей нужен был сильный руководитель, человек решительный и глубоко знающий ленинское учение. Именно таким путем был создан культ лидера партии. Но Брикет только наполовину убедил меня. С большими сомнениями и тяжелым сердцем оглядывался я на фракционную борьбу, в которой я так самонадеянно принимал участие.

Бедный Брикет! Наверное, не было человека более преданного Сталину и «генеральной линии партии» – новый термин, которым обозначали сталинскую политику. На самом деле это была довольно кривая линия, которая меняла свое направление примерно каждые три месяца. Позже Брикет стал влиятельным членом Центральной контрольной комиссии, но в 1937 году его имя появилось в списке «врагов народа». Наверное, тогда он понял, для чего партии нужен был вождь.

За четыре года, проведенные в Москве, мое здоровье восстановилось. Мне по-прежнему хотелось на Восток, и Наркомвнешторг предложил мне снова поехать в Персию в качестве торгового представителя. Не скрою, мне очень хотелось этого назначения. Мои сыновья росли с бабушкой на Украине, и я уже привык к тому, что у меня не было личной жизни, что я жил только интересами партии и государства. Но я по-прежнему числился в резерве Генерального штаба, и оттуда в Наркомвнешторг поступило встречное предложение. С учетом моей военной подготовки и опыта внешнеторговой деятельности мне предстояло ехать в Париж, где Советский Союз производил крупные закупки для авиационной и оборонной промышленности. После четырех лет жизни в обстановке бесконечных партийных интриг я был готов ехать куда угодно. В январе 1929 года я выехал в Париж для работы в советском торговом представительстве.