Атака мертвецов - Тимур Максютов

Тарарыкин смотрит на меня. Не перебивает, но явно что-то хочет сказать. А меня несёт:

– А ещё один из Казани, смешной. Джадид. Отказывался по-русски говорить, пока все узники не признают, что никакого татарского ига не было. А я его спрашиваю: голубчик, а как насчёт…

– Николай, твой отец погиб.

Я смотрю на Тарарыкина. Беру с тарелки эклер.

– Что?

– Твой отец и мой друг, Иван Андреевич Ярилов, погиб в бою. «Суворов» потоплен японцами, не спасся никто.

Я сжимаю пирожное. Крем брызгает между пальцами, течёт и капает.

Невесть откуда взявшаяся кошка начинает слизывать сливочные капли с пола.

Язык у неё розовый.

* * *

Дома пусто.

Тётя Шура в больнице: нервная горячка. Завтра надо будет навестить. Везде пыль, хлам, какие-то обрывки газет на полу. Я толкаю дверь в комнату жиличек: застеленные кровати, пустой гардероб. Книжная полка, где у Ольги вразнобой стояли учебники и поэтические альманахи – голая. Я нагнулся и поднял с грязного пола листок: «Протокол обызка». Буква «з» зачёркнута, листок смят.

Значит, всё-таки приходили. Я не имею понятия, как помочь Ольге, где искать товарищей: все, кого я знал из ячейки, либо убиты, либо в застенках.

На стене в гостиной – портрет Андрея с траурной лентой. Я сажусь за стол. Закрываю глаза и слышу звон посуды.

– Николенька, не вертись!

– Тётя Шура, передайте, пожалуйста, соль.

– Иван Андреевич, ты же просоленный морской волк, обеспечь сына солью, я загляну на кухню. Ульяна, куда запропастилась? Подавай жаркое!

Я улыбаюсь. А ведь и мама когда-то сидела за этим столом. Иногда мне кажется, что я помню её голос; хотя современная наука точно не знает, слышит ли младенец в материнском чреве.

Я иду в папин кабинет. Долгу ищу; вот она – последняя фотографическая карточка, присланная из Либавы. Отец в парадном мундире, при всех орденах.

Потом несмело открываю дверь в комнату тёти Шуры: она ужасно не любит, когда кто-нибудь там бывает, но я не скажу ей. В комоде множество ящичков, выдвигаю по одному, вздрагивая от скрипа. Беру чёрную муаровую ленту, отрезаю аршин.

Возвращаюсь в гостиную и начинаю прилаживать ленту к папиной фотокарточке.

Рядом с портретом Андрея на стене как раз есть пустое место.

* * *

Гимназический надзиратель Рыба Вяленая сердит:

– Серафим, ну сколько же можно испытывать моё ангельское терпение?

Купец сопит и морщится. Блеет:

– Я же стараюсь…

– Да. Несомненно. Вы стараетесь успеть загнать в гроб как можно большее число преподавателей, в чём и состоит ваше истинное предназначение. Учитель французского жалуется, что целое племя полинезийских дикарей обучить быстрее и легче, чем одну вашу персону. Говорят, что дикари едят людей. Милые, безобидные создания! Всего лишь едят! Вы поступаете с людьми гораздо хуже. Как можно было на латинском диктанте сделать тринадцать ошибок?

– Ы-ы-ы, – обессиленно мычит Купец.

– Да если бы вы просто расставили латинские буквы в произвольном порядке, и то ошибок было бы меньше.

– Ыть.

– Скажите откровенно: вы планируете завершить гимназический курс? Когда-нибудь? Хотя бы в двадцатом веке? Ну, я не слышу.

– Да. Да, я обязательно.

– Почему бы вам не взять пример с вашего приятеля Ярилова? Хотя Николай постоянно исчезает на неделю или две и отделывается совершенно фантастическими отговорками, – то его по ошибке арестовывают, то похищают тамплиеры – я ни капли не сомневаюсь, что он, несомненно, гимназию закончит. Причём с золотой медалью. А вы, если и закончите, то со спутниками Марса.

– Кх… Как? С чем?

– Со Страхом и Ужасом, невежда.

Я улыбаюсь. Наверное, впервые за последнюю неделю.