Женщины Девятой улицы. Том 3 - Мэри Габриэль

Фрэнк и Портер Маккрэй включили их с Джоан в очередь на следующую передвижную выставку, еще более масштабную, чем «Новая американская живопись». Она называлась «Документа II»; открытие планировалось в июле в немецком Касселе^[805]. Хелен отобрали для участия в Пятой биеннале в бразильском Сан-Паулу^[806]. Но главный сюрприз ждал художницу во Франции.

В октябре Хелен узнала, что выиграла первый приз в категории «живопись» на Парижской биеннале в тамошнем Музее современного искусства. Награду получила ее работа «Лестница Иакова», написанная в 1957 году^[807]. «Боже мой! Я?! — написала она Барбаре Гест, сообщившей ей эту новость. — Ты это в Times вычитала?»^[808]

Одним из членов жюри на той биеннале был Руфино Тамайо, старый учитель Хелен по Далтонской школе. Ему чрезвычайно понравилось, в кого выросла маленькая девочка^[809]. Хелен отпраздновала событие с Фрэнком двухчасовым ужином, после которого тот мучился страшным похмельем^[810]. Так что мелкие покусывания критиков совсем не угнетали ее — она для этого была слишком занята более приятными делами.

Если Элен открыла для всех мастерскую, то Хелен отворила собственный дом. Скульптор Дэвид Смит стал членом их семьи, и они с Бобом дали ему ключи^[811]. Однажды он возник в дверях особняка с огромным куском медвежатины — это был его вклад в вечеринку с ужином, захваченный из Болтон Лендинга. Хелен оставила мужчин выбирать лучший способ приготовления дичи, а сама исчезла, как говорил Мазервелл, по «каким-то таинственным делам».

К вечеру за столом собралась дюжина гостей. И когда все «уже были порядком подогреты скочем, вином и беседой», Хелен вынесла на огромном блюде медвежатину, уселась на свое место и, поняв, что никто ничего не заметил, сказала: «Дэвид, посмотри же на меня!» Все вдруг прозрели: под фартуком на ней был костюм медведя, который она взяла напрокат в магазине театрального реквизита^[812].

Тот ужин вошел в историю, как и многие другие, — в основном из-за гостей, собиравшихся за столом Хелен: Ральфа Эллисона, актрисы Хеди Ламарр (которую Хелен пыталась свести с Дэвидом), сотрудников Partisan Review, Чарльза Мингуса, Фрэнка, Франца, Грейс, Барбары Гест и многих-многих других^[813]. Впоследствии, чтобы иметь возможность наслаждаться общением с многочисленными гостями, Хелен купила стулья на колесиках. Стоило начаться посиделкам, как все присутствующие начинали ездить туда-сюда, словно на каком-то роллердроме^[814].

В нью-йоркском мире искусства над Хелен и Бобом иногда подсмеивались, называли их «знатью», выставляющей напоказ богатство^[815]. Но нападки были несправедливы. Супруги просто наслаждались друг другом и обществом родных и друзей, использовав доступный способ, какой им подсказало их воспитание^[816]. В первые годы совместной жизни Боб и Хелен были безумно влюблены^[817].

В марте, после второй персональной выставки Боба в галерее Сидни Джениса, на которой именно в его живописи проявилось влияние Хелен (этот факт критики оставили без внимания), она прикрепила к дверце холодильника записку: «Горжусь тем, что я миссис Мазервелл»^[818]. К этому времени Хелен стала достаточно сильной и уверенной в себе и в своем творчестве, чтобы написать такие слова. На мучительный вопрос, может ли художник совместить личную жизнь с творческой, она ответила утвердительно. Хелен какое-то время чувствовала себя абсолютно счастливой. Грейс тоже об этом мечтала.

«Все вокруг меня стали либо богатыми, либо знаменитыми, либо мертвыми, — рассказывала Грейс. — И это не слишком способствовало приятной атмосфере в сообществе… Художники готовы были перегрызть горло тому, кто больше других выставлялся или продавал больше работ»^[819]. «Невинность канула в небытие, — таков был ее вывод. — Жизнь вдруг стала такой несправедливой»^[820]. Из тех, кто внимательно следил за карьерой Грейс, так никто бы не подумал.

В предыдущий сочельник Дороти Миллер и новоизбранный губернатор Нью-Йорка Нельсон Рокфеллер до последней минуты перед инаугурационным ужином развешивали картины в особняке губернатора^[821]. Среди полотен, удостоенных чести украшать стены столь важной столовой в столь знаменательный день, рядом с гобеленом Леже и полотном Миро повесили работу Грейс^[822].