Краденый город - Юлия Яковлева

С высоты сугроба незнакомец казался лишь обвисшей серой шляпой с острым верхом.

– Мы же не доиграли, – укорил он. И поднял над головой шахматную доску.

– Я больше не хочу, – просто ответила Таня.

– Так не бывает. Нельзя вот так взять и остановить партию. Ты же хотела знать. Значит, иди до конца.

– Все фигуры все равно смешались.

– А мы восстановим. Я помню каждую позицию.

– Я больше не хочу знать.

– Почему?

– А что изменится?

– Узнаешь… Полезай. Ты же закоченела.

Таня села, подвернув подол. И, взрывая пушистую снежную пыль, съехала вниз. Серый ловко подхватил ее за шиворот, не дав упасть лицом в снег. Она залезла в сани, укрылась серым меховым одеялом. И ей стало так тепло, так тепло…

– Раскладывай доску.

– Прямо здесь, на сиденье?.. Как же вы будете играть, не глядя?

– Я помню каждую клетку.

Серый причмокнул, и сани тронулись.

Таня раскрыла доску, высыпала горкой фигурки.

– Ра-вняйсь! Смир-рно! – гаркнул, не поворачиваясь, серый. – По местам!

Фигурки тотчас рванулись, стукаясь, заняли позиции, замерли.

Таня шарила глазами по клеткам, но не могла вспомнить, так ли стояли фигуры раньше или все изменилось. Сани бежали плавно: фигурки стояли не шелохнувшись.

– Люблю зиму, – довольно сказал возница. – Это не в телеге трястись.

Мимо неслись дома, каналы, мосты, площади, дворцы, дома, мосты…

Таня проводила взглядом Аничков мост – конных статуй по углам не было. Откинулась на сиденье.

– Твой ход, насколько я помню, – не оборачиваясь, бросил серый.

Таня подумала, передвинула фигуру.

– Первая пешка съедена! – радостно заявил противник. Он протянул руку назад, схватил Танину пешку и кинул себе в рот. Щеки заходили ходуном. – С клубничной начинкой, – сообщил.

Таня глядела на фигуры. Завыл желудок. Есть захотелось страшно.

– Съешь мою ладью, – посоветовал серый, жуя. Он все так же сидел спиной. – У меня вот тут уязвимая позиция. Что, не видишь? У ладьи начинка пралине. Рекомендую.

Таня медлила. Она понимала западню. Не съешь фигуры – не выиграешь. Это шахматы. А съешь – останешься здесь навсегда. Это Туонела.

– Таня! Ку-ку. Твой ход.

– Я думаю.

– Что-то долго думаешь.

Таня пожала плечами и подперла щеки кулаками.

– Часов-то нет.

– Хитренькая, – погрозил пальцем серый. Щелкнул пальцами.

Теперь у доски стояли часы. По виду как песочные, только вместо песка – вода. Ее в верхней чаше осталось совсем немного.

Таня задохнулась от негодования: нечестно!

– Здесь же нет времени!

Человек в шляпе захохотал:

– А кто говорит, что эти часы измеряют время?

– А что?

– Слезы. Чужие слезы.

Через узенькую горловину капало вниз.

– Кап-кап, кап-кап… По капельке-то, по одной слезинке – очень медленно. Медленнее, чем время. От этого многие думают, что злодейство сошло им с рук. А не сошло!

– Я ничего не сделала…

– Вот именно!.. Ты же хотела знать, за что вам все это? Теперь ты знаешь! Вы переполнили этот город чужим горем!

– Я никого не…

– Вы! Вы! Виноваты все! Добрые наследники злодеев! И те, кто просто видел зло и стоял рядом! Вы думали, сойдет? Никому не сойдет!

Он больше не кривлялся, не притворялся. Он был страшно зол, видела Таня.

– Даже у самой глубокой чаши есть края. И она наполнилась! Часы перевернулись! И все слезки – они теперь капают обратно на ваши головы! Понятно? Вам! Пора! Платить!..

От его слов Таня подскакивала и вздрагивала, будто жаркая меховая полость вдруг перестала греть.

– …За каждую! Слезу!

Сани летели вдоль набережной. Над ней занимался розовато-золотистый дымок. В другое время Таня бы залюбовалась.

– …Кап-кап! Кап-кап! – каркал возница.

И Таня увидела, что на доску капает. Кап-кап. Кап-кап. Только вода была теперь красной. И все капало, капало красным. Капли подскакивали и падали Тане на кофту, на колени, на лицо. Она закрыла лицо руками.

– Съешь ладью. Проиграешь ведь, – почти сочувственно сказал серый.

– Сперва ответьте.

– Сперва съешь.

– А вы, значит, честный? – в Тане тоже поднялась злость.

– Я-то?

– Справедливый? Да?

Он сделал вид, что не замечает ее тона. Задумался.

– Пожалуй, да, – серьезно ответил он.

– Да вы злодей похуже прочих!

– А я-то тут при чем? – он искренне удивился. – Часы поставил не я.

Таня пристально посмотрела на него, на обвисшие поля шляпы, на потрепанную серую одежду. Вспомнила крестики, которые он ставил в городе.

– Вы ведь смерть? Зачем отрицаете? – снова спросила она. Но не получила ответа.

Таня свесила голову.

– Что же мне делать?

Ее слезы падали на доску.

Человек в сером смягчился.

– Слыхала такое выражение – испить до дна чашу горестей? А? Слыхала?

Таня шмыгнула носом. Кивнула.

– Ну так пей! – Он обернулся, бережно снял с часов верхнюю чашу, где еще плескалось на дне, сунул ей под нос: – Пей!

«Он обманщик, – сказал голос у Тани в голове. – Пить здесь тоже ничего нельзя».

– До дна! – прикрикнул серый. – И тогда часы снова перевернутся. И, может, они успеют перевернуться до того, как Шурка и Бобка… э-э-э… пострадают.

Таня вскинула на него глаза.

– Но повторяю: я не смерть. И ничего тебе не обещаю.

– А много там еще? В этой чаше? – спросила Таня.

– Не хочешь – как хочешь. Вылезай из саней. Тпру!..

Таня вскочила, выхватила у него из рук чашу, бережно поднесла ко рту и залпом выпила. Поставила на часы пустую.

Ничего не произошло.

Потом скрипнуло. Нижняя – полная – чаша дрогнула. И тотчас часы начали медленный кувырок. Чаши менялись местами. Теперь полная до краев взмывала вверх, пустая шла назад. Пришла. Первая капля упала в нее.

И на всех часах, которые только были на другой стороне, тотчас двинулись стрелки. Время снова пошло, полетело вперед. Улицы и площади сжимались до нормального размера. Сужались реки – снова становились каналами. Разбегались по домам игрушки. Гарцевали стулья, столы, диваны, кровати. Махали крыльями-страницами книги – целые стаи книг. Вскакивали обратно на свои постаменты сфинксы, львы, всадники. Бежали, придерживая каменные покрывала, мраморные красавицы – и тоже карабкались на свои пьедесталы, задирая полные, неспортивные ноги. Моря снова стали прудами в парках. Дома обрели человеческую мерку. Черный ангел с крестом приземлился обратно на высокую мраморную колонну, сложил острые крылья и повернул лицо туда, куда смотрел последние сто с лишним лет. Страшная темная река, по которой плыли мечи, копья, ножи, река, которая была границей Туонелы, снова стала Невой, дала льду себя сковать. И площадь с фарфоровыми деревцами, громадной чернильницей собора и вмерзшим трамваем расстелилась за миг до того, как на нее, взорвав сугроб, плюхнулись санки с Шуркой и Бобкой. И тети-Верины часики снова пошли.