Девочка с косичками - Вильма Гелдоф

– То, что вы делаете, противозаконно.

– Противозаконно? Боже, Петер, время сейчас такое, беззаконное. – Я поворачиваюсь к нему. Так говорит и Франс. – Противозаконно – да, но справедливо. А что нам еще остается? В тюрьмы мы их посадить не можем, так ведь? Или передать в руки полиции. Полиция слишком уж охотно прислуживает СД. – Я делаю глубокий вдох. – Я ведь не о рядовых членах НСД толкую. А об опасных предателях. О полицейских, которые… которые… – Не хочется вспоминать эти жуткие истории, но Петер не должен думать, что мы без разбора казним всех, кто вступил в нацистскую партию. – Которые топят наших борцов с завязанными руками в ледяной ванне. Да, вот что они делают! Снова, и снова, и снова. Пока те не выдадут адреса, по которым прячутся евреи или подпольщики. Или пока не утонут. Вот о ком я.

На это Петеру сказать нечего. Но в наступившей тишине я чувствую, как во мне нарастает злость.

– Ты не сделал ничего, – тихо говорю я. – А я должна оправдываться? Я?!

Сволочь, думаю. И пугаюсь: ведь я люблю его и сама не подозревала, что так злюсь.

– Я забочусь об отце, о магазине, о семье, – возражает Петер.

– Надо же, какой ответственный! – усмехаюсь я. – И как, неплохо вы зарабатываете на фрицах?

– Торговля есть торговля, – не менее цинично отвечает Петер.

– Вот как? – Я взрываюсь. – Ты всерьез так считаешь?!

– Нет, конечно нет. Но если в магазин приходят солдаты, не можем же мы отказаться их обслуживать.

– Но твой отец закупал у них продукты!

– И продавал по божеской цене. – Петер пожимает плечами.

– Трус! – выпаливаю я и тут же жалею об этом.

– Что?!

Я вздыхаю.

– Я всегда думала, что мы похожи, – говорю я, уставившись на разбитую бутылку из-под йеневера в углу комнаты. – Вот только я по-настоящему что-то делаю. А ты нет. Значит, я смелая, а ты… – Я не хочу снова произносить это слово, но, похоже, презрение – мой единственный способ защиты. Я правда считаю его трусом? Не уверена… – В итоге ты выбираешь себя, а я борюсь с несправедливостью.

Так и есть, думаю, ведь я всегда боролась, не жалея себя.

Я кошусь на Петера. Его лицо застыло как маска. Глаза – кинжалы. Губы в ниточку. Продолжать я не решаюсь. Едва смею дышать. В горле застрял комок. Я точно знаю: теперь все совсем кончено. И виновата в этом я. Я просто смотрю перед собой и жду, пока Петер что-нибудь скажет или сделает.

Проходит вечность, и он наконец заговаривает:

– А теперь я тебе кое-что расскажу. Потому что ты, похоже, понятия не имеешь, что натворила.

– О чем ты?

– Рассказать?

Я молчу. У нас случались ошибки. И не все операции приносили пользу, это мне тоже известно. Бывало, что нам не удавалось достичь желаемого. Но что же теперь, ничего не делать? Я на все сто поддерживаю наши акции, даже если при них иногда и гибнут невинные люди. Рано или поздно Петер должен это понять, пусть это и непросто.

Теперь, когда конец войны близок, некоторые подпольщики идут на ликвидации, без которых можно и обойтись. Я нет. Я подобным не занимаюсь. И все же, когда Петер снова заговаривает, я задерживаю дыхание.

– Ты понятия не имеешь, что натворила, – повторяет он. – Хочешь знать?

Да, думаю я. Иначе нельзя.

– Говори, – как можно более бесстрастным тоном соглашаюсь я.

– Убийство Факе Криста.

Я усмехаюсь и облегченно вздыхаю: вот, значит, в чем дело.

– «Убийство»! – Я выплевываю это слово. – Факе Криста? А ты хоть знаешь, чем он занимался?

– С чего ты так уверена, что он сделал что-то ужасное?

Я фыркаю.

– Это еще что за вопрос? Да он настоящий изверг! Ты хоть знаешь, скольких евреев, подпольщиков и других людей, что скрывались от немцев, этот гад арестовал? А?

– У тебя есть доказательства?

– Без него лагерь Вестерборк, возможно, удалось бы освободить. А он даже гордился своими деяниями.

– Откуда тебе это известно?

– Это известно нашему командиру.

– И вашему командиру можно полностью доверять?

– Да, – отвечаю я как можно убедительней. И жду.

Но Петер молчит. А что ему еще остается?

– Значит, по приказу вашего командира вы с этой твоей подружкой убили Криста? – наконец спрашивает он.

– Нет, его убила боевая группа харлемской полиции.

– Так говорят, да.

– Так оно и есть.

В голове вата. Думать не получается. Где-то вдали лают собаки. У меня внутри ревет сигнал тревоги: что-то здесь не так.

– Я тебя тогда видел. Размалеванную, как шлюха. Ты вела себя как подстилка для фрицев.

Я молчу.

– Для чего тогда такая маскировка, если ты не?..

– Ладно, – поколебавшись, говорю я. – Мы должны были его ликвидировать. Но нас опередили.

Петер изумленно таращится на меня. Маска спадает с его лица.

– Вы должны были? Вы были на месте и… что случилось?

– Да, были, и все произошло прямо у нас под носом. Весь район сразу оцепили. Мы переждали в каком-то кабаке и там накрасились.

– Значит, ты его не убивала, – медленно, подчеркивая каждое слово, говорит он, – но собиралась.

– Какая разница?

– Вообще-то, да, – зло отвечает он. – Никакой разницы нет.

И тут до меня доходит. В его глазах это одно и то же. И я с ужасом начинаю подозревать, почему это так важно. Но высказать не решаюсь. Молчит и Петер.

Наконец он нарушает молчание.

– Ты хотела изменить мир, но мир изменил тебя. – Он смотрит мне прямо в глаза. И спрашивает с вызовом: – Я виноват? Что не участвовал в Сопротивлении?

Мне хочется сказать нет, не виноват, но и врать я не хочу. Я долго молчу.

– За тебя я на этот вопрос ответить не могу, – решаю я наконец. – Это может сделать только твоя совесть.

Петер хмыкает.

– А тебе – твоя.

– Я знаю, что случилось потом, – тихо говорю я. – Это было ужасно.

Петер вскакивает. В его глазах слезы.

– Ничего ты не знаешь! – кричит он. – Вообще ничего!

Он торопливо выходит из комнаты, проносится через кухню, пересекает двор и проползает под проволокой. Убегает со всех ног. Подальше от меня.

38

На следующий день я отвожу тощие стопки «Де Вархейд» (из-за нехватки бумаги газета вполовину уменьшилась в объеме) в Трансваальский район. Мои ноги будто одеревенели, всякое движение стоит усилий. По сторонам я не смотрю. Идет мелкий дождь, холодно, я устала и беспрестанно дрожу. О Петере думать не желаю и не