Коммод - Михаил Никитич Ишков

что на этих диких территориях, даже преступив закон, можно не только выжить, но и достойно существовать. Необжитых территорий, плодородных земель, тихих, но обильных и плодородных уголков в Аквитании было предостаточно. Имея средства, можно было договориться с местной администрацией и безбедно прожить до старости. Поймать в местных чащобах сплоченную, хорошо организованную банду – дело непростое. Для этого требовалась серьезная войсковая операция, подобная тем, что провел Тиберий против иллирийских повстанцев. Беда в другом, подобный поступок являлся скорее жестом отчаяния, чем реальным, хорошо продуманным решением. Бегство сразу отрежет всякую надежду вырваться из небытия, в котором он очутился. Перебрав все возможности, Переннис в конце концов вынужден был признать: как бы ловок и даровит ни был тот или иной разбойник, рано или поздно ему придет конец. Виктору тоже. Одно спасение – война, серьезная, кровавая. В таких условиях императоры обычно объявляли амнистию всякому, кто согласится добровольно записаться в легионы и отправиться на фронт. Но в ближайшее время никакой войны не предвиделось. Порой Переннис загадывал – будь его воля, он ради спасения Матерна непременно начал бы войну, объявил бы прощение Виктору и в пику Фуфидию щедро наградил бы охотника пусть даже за незаслуженные воинские подвиги.

А потом казнил.

Обоих.

В том и состоит сладость власти, что вставший на ее верхнюю ступеньку всегда может облечь самые дикие свои желания в красивую упаковку продуманных политических решений. Кто посмеет потребовать у него отчет? Это пре имущество перевешивало все сопутствующие власти беды и тяготы.

Мечты таяли с предрассветными сумерками. Наступал день, и Тигидий вновь тянул лямку, выслушивал похвальбы Фуфидия, пил вино с императорским квестором, страшно боявшимся наместника и с той же страстью завидовавшим ему. Разомлев от дармового вина, квестор жаловался Тигидию на крохи, достававшиеся ему от объявленных наместником «литургий», то есть официально разрешенных поборов на строительство гражданских сооружений и на содержание армии. По словам квестора, Фуфидий не брезговал вымогательствами и неправыми судебными решениями. Но самым дерзким посягательством на прерогативы верховной власти можно считать требование Фуфидия вносить себя в наследники богатых состояний.

– На это не каждый цезарь отваживался, – жаловался квестор, – а тут на тебе! Какой-то жалкий всадник, а туда же. Провинция дальняя, по сравнению с другими частями Галлии откровенное захолустье, вот Фуфидий и не стесняется.

– Ты сообщил бы куда следует, – предложил Переннис.

– С ума сошел, префект! У Фуфидия в Риме все схвачено, каждый вольноотпущенник в канцелярии императора имеет свою долю. Меня даже не выслушают, пришибут – и точка.

– И много наш Фуфидий нахватал? – поинтересовался Тигидий.

Квестор икнул и приложил палец к губам. Потом усмехнулся:

– За восемь-то лет? Немерено. Миллионы.

Между тем дело о поимке опасного преступника Виктора Матерна продвигалось ни шатко ни валко, пока охотник не ограбил виллу одного из самых богатых землевладельцев провинции, приходившегося наместнику тестем. Фуфидий сразу вспомнил о Тигидии и начал изводить его угрозами сообщить в Рим о нерадении и постыдном слабоволии префекта, присланного для наведения порядка в Аквитании.

Это уже было серьезно. Тигидий испугался. Вида как обычно не показал, но про себя возопил: не допустите, боги, позорного изгнания со службы. На следующий день его верный человек, декурион Теренций, распустил слух, что Кокцея, сестра Виктора, осталась жива. Из Паннонии, мол, прибыл верный человек, подтвердивший эту новость и сообщивший подробности. Люди Матерна вышли на Теренция. Договорились о встрече, и, когда Виктор явился на встречу, его пленили и препроводили в лагерный карцер для проведения дознания. На следующий день наместник потребовал перевести преступника в городскую тюрьму. О причине такого грубого нарушения прав военного трибунала квестор осторожно намекнул: может, Фуфидий пытается создать впечатление о личном участии в поимке разбойника? Или надеется выколотить из Виктора признание, где разбойники прячут сокровища.

Переннису, в общем, было безразлично, где власти будут держать преступника. Больших почестей за голову какого-то дезертира и бандита, которых по всем провинциям было полным-полно, ожидать не приходилось. На всякий случай он лично осмотрел городскую тюрьму. Здание было ветхое, для содержания преступников неприспособленное. В те времена сроков не давали, а тюрьмы являлись всего лишь местом ожидания казни. О своих соображениях Тигидий докладывать наместнику не стал – пусть сам разбирается.

На третий после поимки Матерна день в Бурдигалу прибыл императорский гонец из преторианских сингуляриев с приказом префекту Тигидию Переннису явиться в Рим. Это распоряжение наделало немало шума в столице провинции. Цель вызова не сообщалась, и на вопрос Фуфидия курьер пожал плечами и сказал, что ему об этом ничего не известно. Вручили пакет и приказали – скачи. Он поскакал, остальное его не касается. Фуфидий Руф после недолгого размышления решил, что за Переннисом открылись какие-то старые грешки, тяжесть которых оказалась повесомее, чем нерадение в борьбе с разбойниками, поэтому аудиенцию опальному префекту сократил до нескольких минут, а также постарался урезать сумму, полагающуюся префекту на проезд.

Если бы Фуфидий знал, какую весточку принес курьер Тигидию, знакомому ему еще по Виндобоне! Оставшись один на один, сингулярий тихо выговорил:

– Запомни меня, Тигидий. Я мог бы умолчать о том, что просил передать тебе Эмилий Лет.

Префект сумел унять охвативший его страх, потом сообразил: раз просит запомнить, значит, его вызывают в столицу не на расправу. Следом заставил себя придавить и неожиданно нахлынувшую радость. Молчи, не спугни удачу. Он мрачно и равнодушно спросил:

– Запомню. Короче…

– Лет просил предупредить. Он, – курьер ткнул указательным пальцем в потолок, – метит тебя в преторий на высокую должность.

– Пятого или шестого трибуна?

Курьер отрицательно покачал головой.

– Третьего? Второго?.. Первого?!

Опять отрицательное покачивание.

Глаза у Перенниса расширились, у него перехватило дыхание. Он изумленно поглядел на сингулярия.

– Командира легиона?

Тот утвердительно кивнул, потом торопливо добавил:

– А то и выше.

Переннис невольно сглотнул, однако быстро взял себя в руки.

– Не врешь?

– Клянусь Янусом! Хотя Лет и добавил, что окончательное решение еще не принято…

Курьер испытал внутреннее сомнение – стоит ли продолжать? Переннис для храбрости положил ему руку на плечо, привлек поближе.

– Говори.

– В дополнение к Лету… Мне приходилось ездить за опальными. Здесь не тот случай. Скорее наоборот, – он многозначительно покивал.

– Что еще просил передать Лет?

– Сказал, чтобы ты не порол горячку и не торопился. Пусть все идет своим путем.

– Понятно. Никому ни слова, приятель. Я в долгу не останусь.

– Буду надеяться. Хотя те, кто взлетал на самую высокую ветку, сразу забывали о тех, кто копошится в траве.

– Я не из таких. Мне понадобятся верные, умеющие держать язык за зубами товарищи. Когда отправляешься обратно?