Андрей Рублев - Павел Северный

При напористом попутном ветре по реке плыли второй день. Плотные облака застилали небо. Берега в свежей зелени, а речная вода с черными полосами у берегов, и нет в ней красоты прибрежных отражений.

Плывет струг, вспенивая воду, и частенько из камышей поднимает на крыло то диких гусей, то уток. На корме у рулевого весла в нагольном тулупе здоровенный мужик, которого величает монахиня Дукитий, нахмуренно оглядывает берега. Парус в проворных руках двух монахинь. Черноглазую зовут Хрисой, а голубоглазую Дарьей. Хриса задумчива, а Дарья любой момент готова оживить лицо улыбкой. Хрисе не по душе, что Дукитий круто изворачивает струг то к одному, то к другому берегу, будто старается обойти мели, и она кричит ему:

– Че виляешь, чать, по вешней воде бежим!

Дукитий на подобный выкрик жмет в кулаке бороду и, не подавая голоса, недовольно сплевывает за борт.

Андрей Рублев, накинув на плечи полушубок, сидит на носу, прислушиваясь к монотонным всплескам воды. Первый день плыли медленно из-за ветра, едва шевелившего парус. Сегодня ветер дул ровно, и от надутого паруса поскрипывала мачта. Андрей думал обо всем, что оставил в Новгороде. Чаще всего перед глазами лицо Феофана Грека, озабоченное и печальное. Он проводил Андрея до околицы, долго не отпускал из объятий и на прощание подарил кисти, сделанные в Византии. Не менее тепло простился с Андреем и игумен Исидор, вручил в дар лисий треух. Мохоногий отговаривал Андрея покидать Новгород, но тот был уверен, что он делал это по просьбе Феофана. Андрей не жалел, что больше не вернется в Новгород, потому что устал от недоброй зависти живописцев, с которыми пришлось столкнуться в Зверином монастыре и возле Феофана Грека.

Плывет струг по неприветливой реке, все еще не унявшей прыть вешней воды. Пробегает мимо глухих стен хвойных чащоб, плывет мимо рыбачьих сельбищ и одиноких избушек. При виде струга к реке с веселыми криками бегут ребятишки с лающими собаками. Сельбища жмутся к перелескам, будто ищут от них защиты во время зимних буранов и метелей. Избы в них черные, под такими же черными соломенными крышами. Маленькие оконца изукрашены резными наличниками. Есть в хмурости таких сельбищ суровая красота.

За очередным поворотом река стала шире. Андрей зябко повел плечами, встал. Прошел на корму, обрадовав Дукития, которому было тягостно одиночество.

– Согнал ветерок-то?

– Студено стало.

– Дале, когда побежим мимо Векшиных сосновых оврагов, еще студенее будет. В них до середки лета снега лежат.

– Ты, должно, родом здешний, Дукитий? На реке живешь, как на своей печке.

– Ежели по правде баять, то могу поведать, что ничегошеньки не ведаю о том, где народился. Батюшку с матушкой в полон взяли, а меня на четвертом году от роду бабка, от татар спасая, сюда уволокла. Бабка померла, так и не сказав, откуда я родом. А реку не хуже своей ладони знаю.

После полудня облака начали прокалывать лучи яркого солнца, а на реке звездочками стали вспыхивать блики. Солнце преображало мрачные лесистые берега. В окраске хвои и мхов ожили красочные переливы оттенков.

Андрей под присмотром Дукития стоял у рулевого весла и выполнял приказания кормчего. Это увидела, перебарывая дремотность, Хриса и спросила Андрея:

– Никак, до всего охота тебе дознаться? Видать, потому и за Русь стоял на Куликовом поле.

– Так в житейском обиходе, матушка, любой труд подмога.

– Судишь резонно. Что ж. Постигай ремесло кормчего. Ночевать, Дукитий, станем возле Вороньего сельбища.

Когда монахиня ушла с кормы, Дукитий, вытерев рукой вспотевший лоб, с удивлением спросил:

– Неужли правду молвила про Куликово-то?

Андрей кивнул.

– Пошто до сей поры молчал?

– Воды с той поры из всех рек Руси много утекло.

– Да то чудо-то, поди, вечно. Повидал его, стало быть?

– С мечом за него на татар шел.