Андрей Рублев - Павел Северный

Тропинка извивалась по лесу, как шустрый весенний ручеек, то петляя между лесин, то выбегая на солнышко на травянистую поляну.

Андрей шел весело. Выйдя с ночлега на заре, шагал, не чувствуя усталости.

Стоял погожий первый день последней седмицы июня. В вотчине воеводы возле Твери прожил неделю, выполнив обещание написать икону. Из вотчины тронулся в путь пешим, хотя воевода настойчиво предлагал преодолеть дорогу на телеге.

Привыкший к хождениям по монастырям Андрей и теперь не пропускал по пути ни одного храма, где мог посмотреть древние иконы, которых на Руси множество. В самых глухих местах, даже в часовенках Андрей подолгу разглядывал иконы, запоминая то, как они написаны безвестными живописцами. Даже несмотря на ветхость, иконы часто поражали Андрея яркой живучестью красок, услаждавших его взор.

Была у Андрея и другая причина идти пешком. Он всегда подолгу сживался с осуществлением задуманного. А решение посетить монастырь Троицы и повидать Сергия Радонежского пробудили сомнения. Прежде всего Андрея пугали мысли, как он встретится со святителем, не выполнив его воли и покинув своего престарелого учителя, отца Паисия. Андрей многое слышал о суровости троицкого игумена к ослушникам его воли. Ослушание Андрея было тяжким. Единственным его оправданием было то, что он совершил ослушание по молодости лет. Андрея пугало и то, что Сергий может спросить его о мирской жизни. Все эти сомнения заставляли Андрея не торопиться. Он надеялся, что время даст ему не только собственное успокоение, но и поможет найти вразумительные ответы на все вопросы, которые он может услышать от Сергия.

Шагает Андрей по тропинке, то зажмуриваясь от солнца, то всматриваясь в сизость лесного сумрака, прислушиваясь к голосам лесных пташек, к хрусту валежника. Идет Андрей с мыслями об Ариадне, и кажется ему, что она тут, возле него.

Тропинка, густо запорошенная хвоей, нырнула в лесную чащу, скатившись со склона оврага к речке с мостиком из трухлявых жердей. Миновав мост, Андрей остановился, догадался, что подошел к граням Московского княжества. На последнем ночлеге его предупредили, что за речкой с тележной дороги надобно свернуть на заход и, не теряя из виду утоптанную тропинку, топать по ней до Кассианова займища с тремя деревеньками, пристроившимися неподалеку от монастыря, возле слива воедино трех речек, среднюю из коих кличут Премудрая.

Углядев тропинку в прибрежном ивняке, Андрей, пройдя осинник, снова разом окунулся в лесной мрак. На тропе под ногами похрустывали шишки. Тропинка то терялась, то появлялась вновь и обнадеживающе звала вперед, изгибаясь среди частых муравьиных куч. Андрей замедлил шаг, услышав покашливание. Прислушался. Покашливание прерывалось тяжелыми стонами. Андрей ускорил шаги и скоро замер, увидев седого старика, сидевшего на земле и засунувшего голые ноги в разворошенную муравьиную кучу. Оба увидели друг друга одновременно. Старик, улыбаясь, сказал:

– Топай без опаски. Не лиходеем значусь. Ломоту в ногах лечу. Бортник тутошний.

– Чьи борти-то?

– Вестимо, боярские.

– Тверских бояр?

– Знамо дело. Земля-то тверского князя.

– Чать, больно кусают?

– Знамо дело, кусают, но от сего ломота притухнет. За лето накупаю ноги в кучах, так зимушку стану добрым молодцем вышагивать. Сам-то в кое место путь держишь?

– В Кассианово займище.

– На заходе к кукушкиной ворожбе дойдешь.

– С пути не собьюсь?

– Сам видишь, добрая тропа. Монастырь возле займища, вот к нему тропа людскими ногами и выбита.

– Даже в глуши видна.

– Сказываю, монастырь тута. К ним завсегда торные тропы, потому надеждой на Божью милость жизнь правим. Вот только в Кассиановом займище правильные люди в деревеньке по бережку Премудрой речки, в хлебце с солью путнику не откажут, а в монастыре братия без одарения воды не плеснет. О сем помятуй. Корыстолюбие в сей Божьей в обители. Доброго тебе пути.