Ермак - Борис Алмазов

Старухи шипели на них и тащили Ермака дальше. Он прошел через весь узкий замкнутый двор и остановился перед коваными, кружевными и позолоченными, воротами.

Старухи разом отворили обе створки, втолкнули Ермака в двери и тут же затворили их. В свете чадящих факелов атаман увидел сравнительно большую хоромину, устланную сплошь коврами. Вдоль стен пестро раскрашенные сундуки, горками — стеганые шелковые одеяла и подушки. На низеньких столиках стояла посуда: кувшины, пиалы... Дымилось какое-то блюдо с едой.

Две молодые служанки, совсем девчонки, быстроглазые и тощие, вероятно рабыни, усадили Ермака на подушки и попытались стащить с казака сапоги. Ермак не дался, и они, хихикая, убежали. Запиликала музыка, и гнусавый голос запел какую-то песню. Ермак понял только отдельные слова: «Роза»... «соловей»... «меч»...

Чем-то давно забытым, слышанным в детстве, повеяло от этой музыки... Может быть, подобную мелодию напевала мать?

Из-за занавески вышла женщина в пестрых шароварах и шелковом халате, с открытым лицом. Она стала прямо против атамана и, поклонившись, произнесла:

— Здравствуй, господин мой.

— Здравствуй, красавица! — ответил ей по-кыпчакски атаман и увидел, как удивленно дрогнули у женщины тонкие брови, за занавесками кто-то ахнул и зашептал...

— Откуда ты знаешь наш язык? — спросила она.

— Это мой язык! — ответил Ермак. — Так говорила моя мать.

— Кто ты?

— Казак. Ермак Тимофеевич... А тебя как звать?

— Зейнаб... Меня привезли издалека.

— А кто ты?

— Я твоя жена! — сказала женщина и улыбнулась, сверкнув ослепительными ровными зубами. — Ты совсем не страшный! Тут все тебя боялись, а ты совсем не страшный. Можно мне потрогать твою бороду? Я никогда не видела такой бороды.

— Погоди! — сказал Ермак. — Почему ты решила, что ты моя жена?

— Но ты же победил вонючего Кучума! Значит, этот гарем — твой. Таков закон.

— Это не мой закон, — сказал Ермак.

— Разве ты не мусульманин? Ты же говоришь на нашем языке?

Женщина испуганно отшатнулась от атамана.

— Я не мусульманин, — спокойно сказал Ермак. — И мой Бог не велит мне держать гарем. Мы считаем это грехом.

— Вы не имеете жен?

— Жена у нас есть. Но только одна.

— А где твоя жена? Ты ведь совсем молод.

— Я — старик! — сказал Ермак. — А жена моя умерла. Ее убили.

— Почему же ты не взял другую? Разве ваш закон этого не позволяет?

— Не хочу! — сказал Ермак. — Как тебе объяснить? Сказывают, ежели убить лебедку, то осиротевший лебедь никогда больше пары не заводит. Видать, я от их рода! Не хочу!

— Она была красивая?

— Не знаю, — сказал атаман.

— Я похожа на нее?

Ермак глянул на женщину в упор. Ей было лет двадцать пять. Это была, наверное, старшая жена Кучума. Или главная, или любимая... Кто их разберет!

— У тебя детишки есть? — спросил он.

— Нет, меня привезли недавно. У Кучума и без меня много жен и сыновей. А сейчас он уже слишком стар для того, чтобы иметь детей!

— Я тоже стар, — усмехнулся Ермак.

— Ты сильный, ты еще совсем не старый. А у тебя есть дети?

— Нет, — сказал атаман. — Все погибли.

— Я рожу тебе сыновей... — сказала женщина, жадно глядя прямо в глаза казаку. — Я твоя жена по праву победителя!

— Моя жена в Царствии Божием! — сказал Ермак. — Когда Господь призовет меня к себе и, ежели помилует, мы снова будем вместе...

— Ты думаешь, что там, на небесах, у тебя будут жена и дети? — зло улыбнулась женщина, вероятно желая обидеть отвергающего ее.

— Сказано в Писании, — ответил Ермак серьезно. — В Царствии Божием нет ни мужей, ни жен.

— Наверное, ты не можешь обладать женщиной! Ты уже не можешь! — засмеялась она.

— Не хочу! — сказал Ермак.

— Почему?!

— Я так решил.

Зейнаб закусила губу.

— Ладно! — сказал, вставая, Ермак. — Засиделся я! Прощайте. Живите, ничего не бойтесь. Никакой беды вам не будет. Живите безопасно. А хотите, мы вас с караулом к хану отправим?

Женщина засмеялась звонко и заливисто, так, что на груди ее запрыгали и заплясали монеты тяжелого золотого мониста.

— Ну ладно! — сказал атаман, выходя назад, во двор. — Прощевай!

Он прошел обратно через юрту быстрым шагом и ушел подальше, к валам и пищальникам.

— Ну, как вы тут? — спросил он казаков неожиданно громко.

— Да ничего! — ответил охотно один из его сородичей. — Сторожим. Как от тебя, батька, каким-то зельем пахнет... Сладко, пра... Где ты был?

— Смех сказать! — ответил Ермак. — В гареме ханском.

— Во как! — засмеялись казаки. — Куды только нашего брата не заносит! Ну, и как там?

— Да ничо! Сухо... Куревом, вона, каким-то пахнет.

— Ладно табе про курево! Бабы-то какие?

— Да кто их знает? — сказал атаман. — Сидят гам о какие-то... Хрен их разберет.

— Атаман, — спросил подошедший Мещеряк. — Чего с гаремом-то делать?

— Так давай Кучуму отошлем! — сказал Ермак. — Нам от него одни заботы. Не должно ведь бабам в казачьем лагере быть!

— Да ты чо?! Он их перережет всех! Он же их оскверненными считает!

— Так уж и перережет?!

— Да как курей! — сказал Мещеряк. — Всех до единой.

— Мы ж до них не дотрагивались!

Это ему что? С открытым лицом кто-нибудь был?.. Все — покойница! Ты чего, про басурманский закон не слыхал?

— Эх ты, мать честна... — ахнул Ермак. — А что ж теперь делать?

— Углядел, что ль, кого? — спросил веселый казачонок Карга.

— Раз углядел, батька, придется тебя женить!

— Ладно вам глупости-то городить! — сказал Ермак. — Чего делать-то будем?

Истошный женский крик был ему ответом. Кричали сразу несколько женщин. Ермак обернулся. За юртами, треща и разгораясь, поднимался огненный столб.

— Ух ты! Пожар! — крикнул Мещеряк. — Ой, на амбары перекинется. Прощевай, добыча!

— Нет, — сказал как-то обмякший Ермак. — Не перекинется. Ветра нет.

Из юрт выскакивали визжащие женщины, отбегали подальше и выли, глядя на разгорающееся пламя. Древняя старуха волокла подушку и ковер. Проходя мимо Ермака, она зло глянула на него и плюнула на атаманские сапоги.

Пожар как пыхнул, так и погас. Утром татарки копошились на пепелище и спорили, что сделала сначала Зейнаб — зарезалась и, падая, опрокинула курильницу или подожгла ковры факелом и зарезалась?