Изгнание - Елена Бауэр

– Не буду лукавить, мне эти деньги тоже нужны. Содержать дом и семью в Париже – недешевое удовольствие. Про наследство Сергея ты знаешь, оно, по большей части, отходит к старшим детям. Хотелось бы отказаться в пользу Белевского, но я не могу позволить себе такую роскошь.

Всякое напоминание о незаконнорождённом сыне Алексея вскрывало в сердце Павла раны давней обиды на Сергея. Почему, при всем трепетном и заботливом отношении брата к Белевскому, он был так холоден к детям Павла от Ольги? Изгнанник вспоминал, как Сергей увещевал его вернуть деньги, вывезенные из России, в пользу Марии и Дмитрия. Тогда брата не волновало, как будет жить маленький Бодя, почему же теперь Павел должен волноваться о взрослом Белевском? В конце концов, он не возьмет ничего сверх того, что полагается ему по закону. Павел был уверен, что поступает справедливо, но отчего-то на душе скребли кошки.

– Надо бы положить Белевскому ежегодный пансион, – предложил он.

– Хорошая мысль! Тысяч в пятьдесят марок, – согласился Владимир. – Приличная сумма, на мой взгляд.

– Вполне…

– А все эти Алешины дамочки – Балетта и прочие – и так уже на нем поживились сполна…

Помимо дел наследства Павел узнал о том, что старший брат в очередной раз хлопотал у Государя за Кирилла и его жену. Сам он тоже не уставал требовать для Ольги того положения, которого она заслуживала как морганатическая супруга Великого Князя. Однако, несмотря на то, что брак, в конце концов, был признан, в августейшую семью графиню Гогенфельзен не принимали. Вот и сейчас, если на траурной церемонии в Париже Ольга могла сопровождать Великого Князя, то в Петербурге ей не позволено было занять место рядом с остальными женами Великих Князей.

В отношении Государя к Владимиру наметилось потепление. Скоро старик наслаждался охотой в имении венценосного племянника под Варшавой, куда ему разрешено было приехать, взяв даже гостей.

Однако Владимир недолго наслаждался царским расположением. Это была последняя улыбка судьбы. В феврале, в день четвертой годовщины гибели Сергея, Великий Князь Владимир Александрович ушел в мир иной, оставив Павла единственным живым дядей Императора.

ХV

В апреле, под бравурное пение птиц и журчание ручьев, прощенные и восстановленные в правах Кирилл и Даки вернулись на Родину.

Павел, возвращению которого тоже не существовало более препятствий, перед тем, как собраться в дорогу, решил четко сформулировать свои условия. Все они касались Ольги, которая в этом году в очередной раз стала бабушкой. Старший сын подарил ей внучку Татьяну.

Прежде всего Павел настаивал на княжеском титуле для супруги и их общих детей, о чем должен был быть издан и официально опубликован указ, редакцию которого надлежало заранее согласовать с Великим Князем. Это было главным требованием. Затем он просил разрешения жене и дочерям проходить за членами семьи в выходные и по другим официальным поводам. Представлять жену членам семейства он хотел сам, без посредничества гофмейстрин. Просил позволения жене не расписываться у Великих Княгинь, а оставлять карточки, и, кроме сего прочего, желал иметь в театрах ложу рядом с императорской. Ольга, которая, естественно, принимала самое живейшее участие в составлении списка требований, припомнила все случаи унижений, которые ей пришлось пережить, особенно в свою бытность метрессой Великого Князя. Сформулированные по пунктам притязания были направлены Царю.

Ответ пришел в виде их же запроса с резолюцией Государя. Пункты, касающиеся княжеского титула и ложи в театре, были вычеркнуты. Выходы предлагались совершать, как полагается жене генерал-адъютанта. Таким образом, из всего списка полностью приняты были лишь два пункта. Негусто.

Павел, в свете последних событий в семье с Николашей и Кириллом ожидавший получить то, что просил, был снова взбешен.

– Да что такое нашло на Ники? Он всегда был милым, добрым мальчиком! Но это просто невыносимо!

– Не может это быть влияние Императрицы? – предположила Ольга, которая была уверена, что у Николая II, любящего своего дядю, не было причин продолжать так сурово его наказывать.

– Да, скорее всего, не обошлось без Эллы и ее сестрицы.

– Знаешь, мне и в Париже неплохо. Я за эти годы отвыкла от России, и, прости, мне не хочется возвращаться в твой дворец. Он какой-то холодный, чужой… Мне кажется, там до сих пор витает дух твоей первой жены.

– Умоляю, оставь эту ересь!

– Я имею в виду метафорически, – начала оправдываться Ольга, хотя ей в самом деле в доме Павла было не по себе и мерещились разные тени.

– Ты отпустишь Бодю в Россию одного?

– Бодю? В Россию?

– Да, он должен учиться в Пажеском корпусе.

– Но ведь он плохо говорит по-русски… и вообще, он такой тонкий, чувствительный, какой из него офицер? – расстроилась мать. – Нет ли другого поприща для мальчика, учитывая его таланты?

– Какого, к примеру? Артистического? Сын Великого Князя не может служить в театре. Его место в армии. А русский язык есть время подтянуть. Он же не сейчас поступает. Это не обсуждается, – Павел вдруг зазвучал категорично, неумышленно вымещая злость на венценосного племянника на жене. – Пажеский корпус – единственный выход, иначе ты окончательно его избалуешь!

– Хорошо, но тогда дом необходимо реконструировать, сделать его пригодным для жизни, приветливым, если угодно. – Ольга вроде и не перечила, но тут же выставила такие условия, что супругу его требование могло дорого обойтись. – Или, может быть, стоит построить новый?

– Это довольно большие траты…

– Где-нибудь в Царском Селе, – графиня молниеносно увлеклась идеей, не обращая внимания на сомнения супруга. В ее темных глазах вспыхнул подзабытый на какое-то время огонь. – Что, ежели отстроить дворец по образу версальского Малого Трианона, в стиле Людовика XVI? Пусть он будет роскошнее и элегантнее Александровского. Да, только вообрази, дворец графини Гогенфельзен шикарнее царского особняка!

Не откладывая в долгий ящик, Ольга связалась с Михен и, получив у той всю необходимую информацию, в частном порядке приобрела у наследников Половцова землю в Царском Селе, как раз напротив дворца Великой Княгини. Ольга всегда добивалась всего, чего хотела. Скоро началась грандиозная стройка.

Павел получил приличную сумму с уделов. Великий Князь рассудил так: раз Государь не пожелал пойти навстречу с титулом для жены, пусть компенсирует унижение материально.

ХVI

Несколько месяцев Муня не могла забыть слова Феликса о Марфо-Мариинской Обители Милосердия. Девушка начала узнавать, и чем больше она погружалась в предмет, тем настойчивее становилась мысль оставить мирскую жизнь и посвятить себя служению Богу и обездоленным. Она уже видела себя, облаченную в