Великаны сумрака - Александр Поляков

Нет, не может быть. Тут какая-то ошибка.

Муравьев заторопился. Настраивающий на легкомыслие Париж раздражал его. Хотелось поскорее управиться с дела­ми и — домой, в Петербург, где Соня. Он найдет ее, они пого­ворят, и все разъяснится; как же они посмеются над этим недоразумением! Правда, когда Николай в последний раз случайно встретил Перовскую на Садовой, она была стран­но одета. Впрочем, все мелочи, мелочи.

Однако французский премьер-министр Гамбетта, ссыла­ясь на занятость, уже несколько раз переносил время встре­чи с русским прокурором. Помог посол России князь Нико­лай Алексеевич Орлов, в прошлом генерал от кавалерии, от­чаянный рубака, еще при штурме турецкого форта Араб-Та- бии потерявший правый глаз. Республиканские увертки пре­мьеру не помогли: старый гвардеец, поправляя на лице чер­ную повязку, почти ворвался в богатый кабинет главы фран­цузского правительства, увлекая за собой Муравьева.

— Ах, злодеи, какие злодеи! Этот ужасный господин. Этот Гартман. — заламывал Гамбетта холеные руки в перстнях. И тут же уверил: — Мы немедленно во всем разберемся. Кля­нусь честью!

— Наш Государь, все мы надеемся на вас, — сдержанно поклонился Орлов. — К тому же прокурор Муравьев.

— Вы тот самый Муравьев? Восходящая звезда русской юриспруденции? — снова захрустел пальцами премьер, ки­нувшись к Николаю Валериановичу, как к родному. — Я чи­тал ваши обвинительные речи. И, знаете, получил огромное наслаждение. Какой слог, какая логика! И страсть, да, госпо­да, страсть! Я ведь и сам бывший адвокат, и могу это оценить.

Казалось, дело сделано. Да не тут-то было. Удивительно, но тайную депутацию русских революционеров-эмигрантов многозаботливый Гамбетта принял без проволочек. Разуме­ется, Гартман преступник, причем, уголовный, и потому Франция не станет давать ему политическое убежище.

— Но есть закон. Закон нашей страны, — премьер улыб­нулся уголками чувственных губ, — которым мы и восполь­зуемся: вышлем русского преступника Гартмана за пределы Франции. На границу..

— Только не с Германией! — ахнули социалисты. — Там его выдадут, схватят. Согласно договоренности между госу­дарствами.

— Верно, — кивнул Гамбетта. — А посему — путь на север, на границу с Англией. К Ла-Маншу.

— Ура! Да здравствует республиканская Франция! — про­сияли обрадованные просители.

Все это означало — невыдачу цареубийцы, его свободу.

На Муравьеве лица не было. Даже щегольски закручен­ные кончики пшеничных усов жалко обмякли и опустились. Спустя час после получения в посольстве сообщения о реше­нии французского правительства разгневанный князь Ор­лов и товарищ прокурора снова сидели у Гамбетты.

— Простите, господа, но мы живем в парламентской стра­не, — широко, точно перед избирателями, улыбнулся пре­мьер-министр. — И мы соблюдаем законы.

— Вот как? — подскочил князь, невольно потянувшись кавалерийской рукой к несуществующей сабле. — Таковы республиканские законы? Сокрыть от правосудия убийцу, зложелательно покусившегося на жизнь христианина?

— М-м-м. Видите ли. Это не простой христианин, а ваш Царь, — хмыкнул Гамбетта.

— Стало быть, если Царь, то. — побледнел от негодования Муравьев.

— Что? Нет, конечно! Вы неверно истолковали мои слова. Я лишь хотел подчеркнуть, что мы действовали исключи­тельно по законам Франции, — торжественно встал из-за стола премьер. — Извините, но у меня еще две депутации.

В душном номере «Гранд-отеля» Муравьев всю ночь не сом­кнул глаз. К тому же донимали клопы, от которых не спасал даже персидский порошок из сухой ромашки, приготовлен­ный Коленьке в дорогу старой няней. Потрясенный догадкой, ходил в дезабилье из угла в угол: «А ведь так! Определенно — так! Потому что — Государь. Потому что Гартман хотел убить именно русского Царя. Оттого и вывезли к границе, отпус­тили. И законами прикрылись. Своими подлыми, лживыми законами. Которые у них и вправду, как дышло.»

Не хватало воздуха. Наскоро одевшись, Николай Вале­рианович вышел на площадь. Откуда-то с Сены наползал предрассветный молочный туман. Из тумана выехал экипаж, остановился под непогашенным еще фонарем, и на мосто­вую ступили два элегантных господина — один постарше, другой совсем молодой. Старший господин что-то сказал молодому, и тот, послушно кивнув, скрылся за массивным фасадом Grand Opera.

Поигрывая тростью, старший господин неторопливо дви­нулся прямо на Муравьева. Товарищ прокурора узнал его: влиятельнейший в Петербурге человек, Сергей Юльевич Вит­те, управляющий Юго-Западными железными дорогами. Витте расплылся в улыбке: все же перед ним стоял не только подающий надежды прокурор, но и сын губернатора, пле­мянник самого графа Муравьева-Амурского, волевого и де­ятельного хозяина Восточной Сибири.

Встретив товарища прокурора в Париже, Витте совсем даже не удивился. Но расстроенный Николай Валерианович как- то не обратил на это внимание.

Витте приехал сюда не просто так. Накануне в Петербурге он имел длительные сокровенные беседы в кабинетах МВД, поскольку III Отделение недавно слили с министерством, и министру внутренних дел отныне было вверено заведовать и корпусом жандармов.

Обаятельный Сергей Юльевич прибыл с широкими полно­мочиями и решительным настроением. В помощь ему дали молодого ловкого агента, проживающего в том же «Гранд-оте­ле» под фамилией Полянский. Агент давно уже сидел в Пари­же и даже участвовал в задержании Гартмана на Елисейских Полях у концертной кассы Диорамы; при этом искусно изоб­ражал случайного прохожего, будто бы пытающегося помочь несчастному вырваться из рук переодетых полицейских. Улов­ка удалась: Полянский сблизился с некоторыми эмигранта­ми, теперь, после неожиданного освобождения Алхимика, по­бедительно опекающими его со всех сторон. От них постепен­но узнал, что Исполком «Народной Воли» поручил Гартману и Лаврову (последнего, правда, уважительно попросили) пус­титься в агитационное турне по крупнейшим городам Евро­пы, а после и Америки, читая лекции, распространяя прокла­мации, газеты и брошюры с материалами о радикальской жиз­ни в России, блестяще написанными неким Львом Тихомиро­вым, признанным идеологом организации. И кличку откры­ли: Тигрыч. Воистину расслабляет заграничная жизнь, жизнь вдали от «лазоревого ведомства».

Между тем, Гартман с берегов Ла-Манша потихоньку вер­нулся в Париж. Витте был вправе действовать по обстоятель­ствам. Наглость и безнаказанность Алхимика, поддержан­ного с острова Капрера старым социалистом и партизаном Гарибальди, возмутила Сергея Юльевича.

— Нет, вы послушайте, что этот вечный революционер пишет, — говорил он князю Орлову. — «Гартман — смелый молодой человек, к которому все честные люди должны пи­тать уважение и признательность.»

— Но главное, что сие помещают в газетах, — дымил сигарой князь. — Республика, общественное мнение. Ах, не зря мой доб­рый приятель Леонтьев Константин Николаевич говаривал: об­щественное мнение—это мнение собирательной бездарности.