Белогвардейщина - Валерий Шамбаров

На основе этого меморандума 23.12.17 было заключено соглашение:

"…Зоны влияния, предназначенные каждому из правительств, будут следующими: английская зона — территория казаков, территория Кавказа Армения, Грузия, Курдистан. Французская зона — Бессарабия, Украина, Крым. Общие расходы будут определяться и регулироваться межсоюзническим централизованным органом".

Но в 1917 г. отделенные фронтами, связанные войной союзники об оккупации думать не могли. А потом говорить о каком-то расчленении было бы просто глупо — Россия уже сама собой расчленилась на множество частей.

До ноября 18-го года все действия стран Согласия были подчинены ходу мировой войны. После Бреста Совдепия стала фактическим союзником Германии, обеспечивая ее ресурсами для продолжения войны и возвращая пленных солдат, что абсолютно противоречит нормам нейтралитета. Поэтому высадка десантов в Мурманске, Архангельске, Владивостоке была вполне закономерной — чтобы отгруженное в эти порты громадное количество военных материалов не уплыло к врагу. Кратковременная высадка в Баку — чтобы преградить путь к нефти туркам. Да и декорум законности обычно соблюдался. В Мурманске — по соглашению с местным совдепом, в Баку — по приглашению Баксовета, в Закаспии правительства Фунтикова. Когда восстал чешский корпус, то опять же к нему обратилось за содействием, правительство КомУча. «Законность» же этих правительств была если не большей, то и не меньшей, чем коммунистического.

Не стоит забывать, что и большевики для решения «внутренних» вопросов широко использовали иностранные войска, наемников-латышей, китайцев, отряды из бывших немецких и венгерских пленных. И было их отнюдь не мало. В Сибири, на Урале в белогвардейских боевых донесениях часто пишется о "германо-большевистских" войсках. А на некоторых участках, например, под Никольск-Уссурийском в боях против казаков и чехов, такие «интернационалисты» составляли подавляющее большинство красных сил.

Но вот мировая война закончилась, и со второго плана на первый выплыл вопрос отношения к России. Точнее — к той каше, что творилась на ее территории. Предпосылки к вмешательству были. Первая — международная опасность коммунизма. Напомним, что тогда он главной целью ставил мировую революцию, и лидеры Совдепии отнюдь не скрывали этого. Большевизм сам по себе являлся сильнейшим источником военной опасности. Самые умные люди за рубежом видели это. Военный министр Великобритании У. Черчилль призывал "задушить коммунизм в его колыбели". (Сейчас эта фраза уже не кажется такой кровожадной, как раньше, правда?) В справке восточного отдела французского Генштаба говорилось:

"Если Антанта хочет сохранить плоды своей победы, добытой с таким трудом, она должна сама вызвать перерождение России путем свержения большевизма и воздвигнуть прочный барьер между этой страной и Центральными державами. Интервенция, преследующая эту цель, является для нее жизненно необходимой".

А вот американский президент Вильсон выражался уже более округло:

"Яд большевизма только потому получил такое распространение, что является протестом против системы, управляющей миром. Теперь очередь за нами, мы должны на мирной конференции отстоять новый порядок, если можно добром, если потребуется — злом".

Таких прозорливых, как Черчилль, было меньшинство. В основном коммунистическая опасность рассматривалась не как глобальный, а как сиюминутный фактор. А кому она угрожала непосредственно? Англии, если заразит ее зоны влияния в Азии. Франции — лишь косвенно, если коммунизм перекинется во взбаламученную Германию. США эта опасность не угрожала. Да и вообще США из «второсортных» только-только вошли в ряд ведущих мировых держав, еще не освоившись в этой роли. С точки зрения непосредственной опасности была и альтернатива — просто не пускать большевизм к себе, окружить его прочным барьером дружественных стран-сателлитов.

Вторая предпосылка вмешательства: Россия, как-никак, входила в содружество Антанты. Речь шла о помощи государству, связанному союзными договорами с теми же Англией, Францией, США. О помощи, как при стихийном бедствии, да и союзники были многим России обязаны. Ценой огромных потерь она неоднократно спасала их от разгрома и в 14-м, и в 15-м, и в 16-м годах, оттягивая на себя немецкие войска. Русские экспедиционные корпуса воевали во Франции, на Балканах и в составе британских войск в Персии — это же не было интервенцией. Белые правительства Колчака и Деникина, считая себя правопреемниками России, полагали в полном праве рассчитывать на ответную помощь. Даже не бескорыстную! У Колчака находился золотой запас, которым он мог расплачиваться. Да и у Германии союзники отобрали 320 млн. руб. золотом, выплаченных ей большевиками в счет контрибуции по Брестскому договору.

Но с точки зрения Большой Политики для Франции восстановление России было безразлично. После разгрома Германии она в сильном союзнике на континенте вроде не нуждалась, разве что на будущее. А для Великобритании усиление России было просто вредным, мешая ее влиянию на Балканах и Ближнем Востоке. Зато развал России давал возможность усилить это влияние, охватив им и зону Прибалтики. Глава британского правительства Ллойд-Джордж прямо заявлял в парламенте:

"Целесообразность содействия адмиралу Колчаку и генералу Деникину является тем более вопросом спорным, что они борются за единую Россию. Не мне указывать, соответствует ли этот лозунг политике Великобритании. Один из наших великих людей, лорд Биконсфилд, видел в огромной, могучей и великой России, катящейся подобно глетчеру по направлению к Персии, Афганистану и Индии, самую грозную опасность для Британской империи".

Вмешивался мощный парламентский фактор. В демократической коалиции Запада парламенты играли определяющую роль, а в парламентах Англии и Франции значительную часть составляли социалисты. Пока шла война, они помалкивали, а потом подняли гвалт, требуя от своих правительств невмешательства во "внутренние русские дела", отзыва солдат с чужой территории и запрещая «военщине» мешать "социальному эксперименту в России".

Для большевиков положение стало двояким. С одной стороны — реальный страх перед вторжением Антанты. С другой стороны, вторжение грозило только в перспективе. А пока замаячила другая перспектива, голубая большевистская мечта — мировая революция! Уже 5.11, получив известие о событиях в Германии, Ленин писал:

"Необходимо направить все усилия для того, чтобы как можно скорее сообщить это немецким солдатам на Украине и посоветовать им ударить на красновские войска".

Ну это, предположим, было из области фантастики. Не настолько уж идейными революционерами были немецкие солдаты (как и большинство русских солдат в 17-м), чтоб с войны идти на войну. Но ведь имелись и собственные войска. К этому времени у коммунистов были уже не прошлогодние группировки по нескольку тысяч штыков, а полуторамиллионная Красная армия. И была она уже не прошлогодними партизанскими разгуляй-бандами. Укреплялась дисциплина, большинством армий и фронтов уже командовали опытные офицеры и генералы, привлеченные кто по мобилизации, под угрозой расстрела, а кто и по карьерным или идейным соображениям.

И продолжалась мобилизация, чтобы перенести новый кошмар войны в Европу Ленин писал: