Исчисление ангелов - Грегори Киз

Черная Борода кусал губы и молча изучал физиономию венецианца. В этом воцарившемся молчании раздался легкий стук в дверь. Тич сделал знак Нейрну, тот открыл дверь. На пороге стоял Колеман, боцман.

– Сэр, – сказал молодой человек, – есть новости.

– Ну?

– Там корабли появились.

– Опять пираты?

– Нет, сэр, это «Дофин» и «Скипетр».

На лице Черной Бороды отразилась радость:

– Очень хорошо. Прибыло подкрепление, теперь мы будем действовать не в одиночку. Мы обсудим между собой ваше предложение, господин Рива.

– Только об этом я и смею просить, господин Тич.

– Но запомните, господин Рива, – сказал Черная Борода, поднимаясь, – если вы мне солгали, то пожалеете, что не пошли ко дну вместе с перебитыми корсарами.

Рива улыбнулся, кивнул и плеснул себе еще немного бренди.

С первого взгляда Красные Мокасины не мог сложить определенного мнения об Алжире. Алебастровая гора возвышалась на фоне суровых, оливкового цвета холмов и сияла так ярко в лучах полуденного солнца, что на нее было больно смотреть. И он никак не мог понять, где же на этой горе размещается город.

Когда они подплыли ближе, вид кардинально изменился. «Гора» оказалась нагромождением кубов цвета слоновой кости – будто целое поле маиса убрали, облущили и свалили в кучу сохнуть. Он рассмотрел окна и двери – пробуравленные дыры в «кукурузных зернах», и понял, что каждый куб – это дом, и его представление о большом изменилось навсегда.

Небо было громадным. Земля была громадной, море… Но все они были созданы в начале времен, старейшиной мира живых существ – Гаштали, чьим глазом было солнце, и потому все его творения получились громадными.

Но город человека? Он был невероятным. Ничего подобного Красные Мокасины ранее не видел, с ним не могли сравниться ни Чарльз-Таун, ни Филадельфия, ни тем более Чикасауэй – самое большое поселение чоктау. Красные Мокасины был не готов понять увиденный им город. Город, обнесенный стеной, – крепость, ощетинившаяся пушками. Гавань кишела кораблями, рядом с которыми их флотилия казалось каплей в море.

Такой он думал увидеть Англию, что должно было стать открытием, ради которого он пустился в плавание. Новую Англию белые люди намеревались построить и на его земле. Но этот город пугал и отталкивал. Он был прекрасен и приводил в священный трепет. Красные Мокасины не мог найти слов ни в языке чоктау, ни в английском, чтобы описать его. Он стоял и смотрел, как город проявлялся в деталях – уже видны были люди, размером не больше муравья.

– Это, наверное, самый большой город во всем мире, – выдохнул он.

Стоявший рядом Таг хохотнул:

– Хо, это он издалека таким кажется, – но затем рассудительно добавил: – Ну, знаешь ли, Лондон был куда больше. Но, сдается мне, сейчас самый большой город – этот. Хотя венецианец уверяет, что Стамбул процветает и здравствует, а я слышал, будто по сравнению с ним этот город просто деревушка захудалая.

– Да?!

– В любом случае позволь старому Тагу показать тебе здешние красоты.

– Вы здесь уже бывали?

– Случалось. Много лет тому назад.

– У вас здесь родственники есть?

– Родственники? Нет, кажется.

– Кто ж вас тогда здесь приютит и накормит?

Таг только рассмеялся в ответ, а Красные Мокасины подумал, как все-таки белые от них отличаются и как он далеко от родного дома.

Вскоре к ним подошел Нейрн, на нем были его лучший красный кафтан и темно-коричневый камзол.

– О чем разговор ведете? – спросил он.

– Таг предлагает мне показать красоты Алжира.

– Не обижайся, друг мой, но не могу сказать, что тебе в голову пришла хорошая идея.

– Ты что ж, думаешь, что он со мной попадет в какую-нибудь неприятность? – проворчал Таг. – Мы с ребятами присмотрим за ним.

– Таг, я в тебе не сомневаюсь, но мне это место не особенно нравится. Пираты в один день не становятся добропорядочными гражданами.

Таг нахмурился:

– Откуда ты взял, что пираты не могут стать добропорядочными гражданами? Чем это мы ведем себя бесчестнее какого-то там любого лорда, который с задранным от самодовольства носом грабит крестьян в своем собственном поместье? Мы-то хоть работаем, чтобы добыть себе кусок хлеба. Вот я какого мнения придерживаюсь о пиратах и пиратских портах, особенно вот об этом. И пираты никогда не спросят тебя, благородного ли ты сословия или нет, не спросят, какому богу ты молишься – Деве Марии, Иисусу, Магомету или Вельзевулу. А вот другие европейские города не могут похвастаться такой терпимостью.

Нейрн холодно посмотрел на Тага:

– Я не собираюсь спорить с тобой и готов поклясться, что в глубине души ты не так думаешь. Я всего лишь хочу сказать, что мы чуть не погибли в Англии, а этот город кажется мне еще более гиблым местом, чем Лондон.

– Почем ты знаешь, если мы еще не ступили на берег?

Нейрн вздохнул:

– Будь на то моя воля, я бы не допустил этого.

– Ну, тогда тебе нужно было поднять бунт. Сколько, ты думаешь, может человек – не важно, добродетельный он и дурной – обходиться без хорошего вина, хорошей песни и веселой компании? Все знают сказки Шахерезады, и всех тянет на берег. Попробуй их остановить, господин Нейрн. Хотя бы меня одного притормозить.

– Я уже сказал, будь на то моя воля. Но Тич и Бьенвиль думают так же, как и ты.

– Да потому, что они знают душу моряка получше твоего.

– Вполне возможно. Но я всего лишь хотел тебе сказать, что нашему другу из племени чоктау не следует сходить на берег.

Красные Мокасины нахмурился и потер руки. Руки заживали, но это заживление сопровождалось раздражающим зудом, казалось, что сами кости чесались.

– Почему мне нельзя на берег? – спросил он.

– Вспомни, что ты сказал нам, когда мы отправлялись в эту экспедицию. Ты сказал, если ты погибнешь, то твой народ объявит белым войну.

– Это ваш риск, – ответил на это Красные Мокасины. – И еще я сказал, что отправляюсь в путь, чтобы посмотреть Старый Свет. И я его посмотрю.

– Есть и еще одна причина. Ты вместе с членами нашего совета и с Ривой должен отправиться на заседание дивана. Нужно договориться о торговле.

– Меня это не интересует, – заметил Красные Мокасины. – По крайней мере сейчас. Вы можете пойти туда вместо меня, я отдам вам свой голос.

– Остальным членам совета это не понравится.

– Если вы хотите, я поговорю с ними. Но я уже принял решение на свой счет.

На короткое мгновение показалось, что внутри у Нейрна идет какая-то борьба, наконец он мрачно кивнул: