Земля - Перл С. Бак

Но мальчик прошептал с горечью:

– Ты не понимаешь… ты слишком стар… Ты ничего не понимаешь…

Ван Лун в раздумье смотрел на своего сына и, видя страдальческое выражение молодого лица, размышлял: «Я дал этому сыну все, даже жизнь. Я позволил ему бросить землю, и после меня ни один из сыновей не станет заботиться о земле. Я позволил ему читать и писать, хотя моей семье это уже не нужно».

И, не сводя глаз с юноши, он добавил про себя: «Этот сын все получил от меня».

Потом он пристально вгляделся в сына и увидел, что он был высок, как взрослый мужчина, хотя все еще юношески тонок, и нерешительно пробормотал вполголоса, не замечая в нем признаков возмужалости:

– Что же, может быть, ему нужно еще одно.

И потом он сказал громко и медленно:

– Ну, мы тебя скоро женим.

Но юноша гневно сверкнул глазами из-под густых, нахмуренных бровей и ответил презрительно:

– Тогда я и в самом деле убегу. Для меня женщина не ответ на все, как для старшего брата.

Ван Лун сразу понял, что ошибся, и в оправдание себе поторопился сказать:

– Ну, нет, мы тебя не женим, я хотел сказать, что если ты хочешь какую-нибудь рабыню…

И мальчик ответил надменно и с достоинством, сложив руки на груди:

– Я не такой, как другие… У меня есть свои мечты. Я хочу славы. А женщины есть везде.

И потом, словно вспомнив о чем-то, он вдруг потерял свой достойный вид и, опустив руки, сказал обыкновенным голосом:

– Впрочем, наши рабыни на редкость безобразны. Если бы я хотел… Но я не хочу. Что же, у нас на дворах нет ни одной красавицы, кроме, может быть, бледной маленькой девушки, которая ухаживает за Лотосом.

Ван Лун понял, что он говорит о Цветке Груши, и сердце его сжалось странной ревностью. Он вдруг почувствовал себя старше своих лет – стариком с толстой талией и седеющими волосами, и он увидел, что сын его молод и строен, и в эту минуту они были уже не отец и сын, а двое мужчин: один старый, а другой молодой. И Ван Лун сказал гневно:

– Оставь рабынь в покое! Я не желаю, чтобы мои домашние были распущены, как молодые господа. Мы честные крестьяне и порядочные люди, и в своем доме я этого не потерплю!

Юноша приподнял черные брови, широко раскрыл глаза и, пожав плечами, сказал отцу:

– Ты первый об этом заговорил! – Потом он повернулся и вышел.

Ван Лун остался один в комнате и, чувствуя скуку и одиночество, пробормотал про себя:

– Нигде в доме мне нет покоя!

Его смутно тревожило и сердило многое, но, сам не зная почему, он всего больше сердился на то, что сын его посмотрел на маленькую бледную рабыню в его доме и нашел ее красивой.

Глава XXXIII

Ван Лун не переставал думать о том, что сказал его младший сын о Цветке Груши, и не спускал с нее глаз, когда она проходила мимо. Мысли его были полны ею, и, сам того не зная, он любил ее до безумия. Но он никому ничего не говорил.

Как-то ночью в начале лета, в то время, когда мягкий ночной воздух бывает насыщен теплом и благоуханием, он сидел один на своем дворе под цветущим деревом кассии, вдыхая тяжелый и нежный запах ее цветов, и кровь его струилась в жилах быстро и горячо, как у молодого человека.

Весь день он чувствовал это, и ему хотелось пройтись по своим полям и ощутить добрую землю под ногами, – сняв чулки и башмаки, почувствовать ее прикосновение к своей коже.

Он сделал бы это, если б не боялся, что его увидят; а он считался уже не крестьянином, живущим в городе, но землевладельцем и богачом. И он беспокойно бродил по дворам, избегая заходить в тот двор, где Лотос сидела в тени и курила кальян, потому что она хорошо знала признаки тревоги в человеке и зорко видела причину тревоги, и он ходил один и не хотел видеть ни своих сварливых невесток, ни даже внуков, часто радовавших его.

Он не мог забыть, как его младший сын стоял перед ним, высокий и прямой, нахмурив черные брови с юношеской серьезностью, и девушку он тоже не мог забыть. И он сказал себе: «Я думаю, они ровесники: ему, должно быть, уже восемнадцать, а ей не больше восемнадцати лет».

Тут он вспомнил, что пройдет всего несколько лет, и ему стукнет семьдесят, и он устыдился и подумал: «Было бы хорошо отдать девушку моему сыну». И он повторял это снова и снова, и каждый раз эти слова отзывались в нем болью, словно удар по больному месту, но он не мог не повторять их.

День тянулся для него очень долго, и он чувствовал себя одиноким.

Когда наступила ночь, он все еще сидел во дворе один, и ни к кому из своих домашних он не мог пойти как к другу. И ночной воздух был мягок и тепел и был густо насыщен запахом цветов кассии.

И в то время как он сидел в темноте под деревом, кто-то прошел мимо ворот двора, где росло дерево, под которым он сидел. Он быстро поднял голову и увидел Цветок Груши.

– Цветок Груши! – позвал он шепотом.

Она сразу остановилась и склонила голову, прислушиваясь. Тогда он позвал снова, с трудом выговаривая слова.

– Подойди ко мне!

Услышав его голос, она боязливо прокралась в ворота и стала перед ним. Он едва мог различить ее во тьме, но чувствовал, что она здесь, и, протянув руку, ухватился за ее одежду и сказал, задыхаясь:

– Дитя!

И на этом слове он запнулся, перебирая пальцами ее халат. Он говорил себе, что он старик и что нечестно сходиться с ней, имея внуков и внучек почти одного с нею возраста.

Тогда она почувствовала жар в его крови и нагнулась, словно цветок, поникший на стебле, и соскользнула на землю, обнимая его ноги. И он сказал медленно:

– Дитя, я стар, я очень стар.

И она ответила, и голос ее доносился из тьмы, словно благоухание кассии:

– Я люблю стариков, я люблю стариков: они такие добрые.

Он сказал с нежностью, слегка нагнувшись к ней:

– Такой маленькой девушке нужен был бы высокий стройный юноша!

А про себя добавил: «Вроде моего сына», – но вслух он этого не сказал, чтобы не внушить ей мысли о сыне, этого он не перенес бы.

Но она отвечала:

– Молодые люди не добры, они жестоки!

Он слушал ее тонкий детский голосок, и в сердце его волной хлынула любовь к этой девушке. Он взял ее за руку, тихо поднял с земли и увел к себе.

Когда это произошло, он удивлялся своей поздней любви больше, чем какой-либо из прежних, потому что, как ни любил он Цветок Груши, он не был с ней так страстен, как с другими, кого он знал до сих пор.

Нет, он был с ней нежен и довольствовался тем, что ее легкая юность касается его отяжелевшего тела, довольствовался тем, что видит ее днем, что ее развевающиеся одежды касаются его руки и что ночью ее тело спокойно отдыхает рядом с ним. И он удивлялся старческой любви, которая так нежна и довольствуется немногим.

То, что сделал Ван Лун, обнаружилось не скоро, потому что он никому об этом не сказал. Да и зачем стал бы он говорить, будучи господином в своем доме? Но