Атака мертвецов - Тимур Максютов

В доме пахло чем-то невообразимо радостным, но забытым. Я не сразу понял: ёлочная хвоя и ваниль.

Аромат детства.

* * *

Толком и не помнил, чем набил чемодан: в Казани до поезда у меня было только полчаса, хватал всё подряд. На столе оплывал в хрустальной вазе янтарный, невообразимо вкусный чак-чак; тётка сразу накинула пухлый оренбургский платок; Дарья, смеясь, примеряла тюбетейку, украшенную жемчугом. Я помог Коле-маленькому собрать железную дорогу и завёл ключом тугую пружину паровоза.

Морозы стояли знатные: растопил голландку в гостиной. Трещали дрова, к запаху Рождества добавился горьковатый дымок.

Я смотрел на повизгивающего от восхищения Колю, на стремительно катящийся паровозик и думал, что колёсные бронеавтомобили бесперспективны для преодоления вражеской обороны. Многочисленные воронки, ряды колючей проволоки, широкие траншеи – все эти препятствия требовали иного подхода, иного принципа. Автомобилю нужна дорога: а где её взять на поле боя? Разве только возить с собой…

Да! Возить с собой и подстилать под колёса. Гибкие рельсы, на шарнирах. Я схватил рождественскую открытку, карандаш и принялся чертить на оборотной стороне. Нарисовал кружки-колёса, обвёл их замкнутой линией. Гусеница, как на тракторе Холта из североамериканских штатов! Вот что нужно современной боевой машине. Что-то я такое читал про испытания на русско-балтийском заводе в Риге…

– А вы ведь думаете совсем о другом, не о празднике, – сказала Дарья.

Она гладила тонкими пальцами узкий бокал с шампанским – и это движение показалось мне вдруг волнующим, даже неприличным. Уши мои начали накаляться; я кашлянул, отложил открытку с наброском. В конце концов, это невежливо: дама скучает, пока я рисую всякую дребедень. И принялся болтать о ерунде, принятой в салонах; но Дарья не заинтересовалась последними новостями об увлечении спиритизмом, зато проявила удивительную глубину знаний современной поэзии. Мы жарко спорили о Бурлюке и Маяковском; тётушка тем временем пожелала спокойной ночи и, зевая, ушла.

Коле наскучила дорога; мальчик устроил в чашке мыльный раствор и выдувал пузыри: они дрожали радужными боками и словно просились к стеклянным братьям, на ёлку.

Один опустился на стол и лежал на нём, пока его товарищи медленно падали на пол, будто лишившиеся сил боевые аэростаты, и лопались, оставляя мокрые пятнышки на паркете.

Лежал на столе. Так и в природе мыльный пузырь не опустится на землю, если встретит плотное препятствие – более плотное, чем атмосферный воздух. То есть, например, если противник применит хлор, стелющийся по земле, газ можно обнаружить с помощью генератора крупных, в аршин диаметром, мыльных пузырей: они будут издалека видны наблюдателям и заранее покажут присутствие отравляющего вещества.

Чёрт, а ведь это идея! Я вновь схватил открытку – но на ней уже не оставалось места.

– Возьмите, – сказала Дарья и положила передо мной чистый альбомный лист, – возьмите, я же вижу: вы не здесь, вас переполняют идеи.

Я схватил бумагу и начал набрасывать принципиальную схему: компрессор для производства сжатого воздуха, резервуар с мыльной суспензией. Нужно подобрать состав, чтобы пузыри надувались большими и обладали прочными стенками, долго не лопались…

Очнулся я, наверное, через час: Коленьки не было, а Дарья сидела напротив и смотрела на меня, положив подбородок на ладонь. В её фигуре было что-то такое. Уютное и нежное.

– Ради бога, извините меня. Я веду себя совершенно дико.

– Ну что вы, продолжайте. Мне очень нравится смотреть, как вы думаете, Николай. Увлекательное зрелище, будто присутствуешь при рождении тайны.

– Всё, хватит на сегодня.

Я достал из буфета новые бокалы, открыл бутылку кагора. Погасил электрический свет; теперь гостиную освещали только крохотные плевочки свечек и сполохи, проникающие сквозь круглые щели печной дверцы.

Вино играло в стекле красными отсветами: словно в крови начинался пожар – пока ещё несмелый, юный и застенчивый.

Не помню, как она оказалась в моих объятиях. А вот вкус вина на губах – помню. До сих пор.

И её слова:

– Если сможешь – не спеши. Мне немного страшно. Ты – первый мой.

В окне вдруг мелькнул размытый силуэт: золотые волосы, серые глаза.

А может, просто луна сверкнула сквозь ветви тополя.