Правда сталинских репрессий - Вадим Кожинов

За полтора-два года до Мандельштама (то есть в 1931-м или в начале 1932 года) сочинил "эпиграмму в античном духе" на Сталина Павел Васильев, для которого — как и для его старших друзей Клюева и Клычкова — наиболее неприемлемым событием эпохи была тогда, вне всякого сомнения, коллективизация. Тем не менее в Васильевской эпиграмме о ней нет речи:

О муза, сегодня воспой Джугашвили, сукина сына,

Упорство осла и хитрость лисы совместил он умело.

Нарезавши тысячи тысяч петель, насилием к власти пробрался… и т. д.

Между прочим, нередко можно встретить ложное утверждение, что-де Мандельштам явился единственным поэтом, осмелившимся написать антисталинские стихи. Верно другое: он был единственным выступившим против Сталина поэтом еврейского происхождения. И, по свидетельству вдовы поэта, Борис Пастернак "враждебно относился к этим стихам… "Как мог он написать эти стихи — ведь он еврей!.." Да, даже для Бориса Леонидовича тогдашнее — высокопривилегированное — положение евреев в СССР как бы «перевешивало» трагедию русского крестьянства… Словом, Осип Эмильевич, в сущности, резко разошелся с вроде бы близкой ему литературной средой и избрал для себя совсем иную. И естественно полагать, что именно поэтому он смог создать свой антисталинский памфлет.

Ведь Павел Васильев, как уже сказано, написал свою эпиграмму раньше, и есть основания сделать вывод, что Мандельштам, тесно сблизившийся в 1931–1932 годах с Васильевым и его друзьями, знал эту эпиграмму, и она так или иначе «повлияла» на его собственное отношение к Сталину.

Необходимо при этом учитывать, что Мандельштам очень высоко ценил поэзию совсем еще молодого, 24-25-летнего Павла Васильева, даже в какой-то мере «завидовал» ему, говоря в 1935 году: "Вот Есенин, Васильев имели бы на моем месте социальное влияние. Что я? — Катенин, Кюхля" (то есть находившиеся как бы на обочине главного пути поэты пушкинской эпохи). Но дело не только во «влиятельности»; тогда же Мандельштам утверждает: "В России пишут четверо: я, Пастернак, Ахматова и П. Васильев" (там же, с. 83, 84). В данном случае речь идет уже не о конкретном «смысле» поэзии Васильева, а об её собственно художественной ценности. Можно, конечно, оспаривать эту мандельштамовскую оценку, считать её преувеличенной. Но если он даже и преувеличивал, то, надо думать, потому, что видел в Васильевской поэзии воплощение истинного восприятия трагической эпохи коллективизации.

Многозначительно, что в двух стихотворениях Мандельштама, созданных в одно время с антисталинским памфлетом, в ноябре 1933 года, — "Квартира тиха как бумага…" и "У нашей святой молодежи…" — присутствует тема коллективизации ("…грозное баюшки-баю колхозному баю пою. Какой-нибудь изобразитель, чесатель колхозного льна…"; "колхозного бая качаю, кулацкого пая пою…").

Как уже сказано, до начала коллективизации Осип Эмильевич не питал непримиримости к власти, — хотя некоторые нынешние авторы, «вдохновленные» столь широко разлившейся в последнее время волной тотального «отрицания» Революции, пытаются превратить поэта в бескомпромиссного «контрреволюционера». Между тем достаточно обратиться к целому ряду мандельштамовских статей 1921–1929 годов, чтобы убедиться в ложности подобных утверждений.

Разумеется, далеко не все в тогдашней драматической и трагической действительности поэт мог «принять», но он, например, вполне искренне писал в 1927 году: "Нужна была революция, чтобы раскрепостить слово…" Резкий перелом в мировосприятии Мандельштама совершается именно во время коллективизации.

Здесь целесообразно напомнить широко известные и чрезвычайно показательные фразы Эренбурга из его позднейших воспоминаний "Люди, годы, жизнь" о времени писательского съезда 1934 года, накануне которого Мандельштам как раз и был репрессирован: "…мое имя, — констатировал Илья Григорьевич, — стояло на красной доске, и никто меня не обижал. Время было вообще хорошее, и мы все (обратим внимание на это "мы все". — В.К.) думали, что в 1937 году, когда должен был по уставу собраться второй съезд писателей, у нас будет рай".

Перед нами по-своему замечательное «саморазоблачение» человека «либерального» образа мыслей. Можно понять и, как говорится, простить длинную речь Эренбурга, произнесенную в 1934 году на писательском съезде, — речь, в которой на все лады восхвалялась, по его определению, "глубокая человечность нашего социалистического общества", — невзирая ни на только что завершившуюся трагедию коллективизации, ни на недавний арест «коллег» по литературе — Клюева и Мандельштама. Тогда, в 1934-м, могли иметь место непреодолимые иллюзии. Но приведенные выше фразы написаны в 1960-х годах, когда, казалось бы, все уже было ясно…

И суть дела в том, что для «либеральной» идеологии, фундаментом которой является принципиальный индивидуализм, абсолютизация личности, типичен именно такой подход к положению в обществе: раз "мое имя" (и моих друзей) "на красной доске" и "никто меня" (и моих друзей) "не обижает", — значит, время вообще "хорошее"!

В связи с этим нельзя не сказать о том, что Осип Мандельштам решился на роковой конфликт с властью в период, когда его личная судьба складывалась в силу тех или иных причин (исследовать их для нашей темы не так уж важно) отнюдь не столь уж «плохо». Вот краткие сведения о его «успехах» с весны 1932-го до осени 1933 года.

23 марта 1932 года О.Э. Мандельштаму "за заслуги перед русской литературой" назначена пожизненная персональная пенсия (поэту, кстати, исполнился тогда всего только 41 год); в апреле и июне циклы его стихотворений публикуются в журнале "Новый мир"; в апреле же в газете "За коммунистическое просвещение" появилась его статья о Дарвине; 8 сентября подписан договор с «престижным» Государственным издательством художественной литературы об издании книги Мандельштама «Стихи»; 10 ноября состоялся вечер поэта в "Литературной газете" и затем, 23 ноября, публикация на её страницах его стихотворений; 31 января 1933 года подписан еще один договор об издании книги «Избранное»; в феврале-марте состоялись четыре вечера поэта — два в Ленинграде и два в Москве (один из них — в известном зале Политехнического музея); в мае в журнале «Звезда» была опубликована книга очерков поэта "Путешествие в Армению", а в июле Издательство писателей в Ленинграде уже подготовило гранки отдельного её издания; в августе получен ордер на двухкомнатную квартиру в «престижном» доме около Арбата, где поэт и поселился в октябре 1933 года.

И тем не менее вскоре же, в ноябре, Осип Эмильевич пишет острейшее антисталинское стихотворение и читает его десятку различных литераторов…

Эренбург впоследствии, в 1960-х годах, писал о Мандельштаме как о чрезвычайно высоко ценимом им с давних пор поэте и человеке, но есть все основания не сомневаться в полной правоте вдовы поэта, Н.Я. Мандельштам, которая утверждала, что в 1930-х годах "Эренбург мало интересовался Мандельштамом. Ему казалось, что Мандельштам принадлежит прошлому… Поведение Мандельштама было неразумное (в глазах Эренбурга. — В.К.)… Писал бы себе про ос (имеется в виду стихотворение "Вооруженный зреньем узких ос…". — В.К.), и ничего бы с ним не случилось… Это… точка зрения "победителей"…" Надежда Яковлевна называла так людей, которые были, в общем и целом, довольны всем, что совершалось в стране, и, в частности, праздновали в 1934-м «победу» на съезде писателей. Их ужаснул только (цитирую вдову поэта) "тридцать седьмой год, отнявший у них плоды победы. Все, что происходило до 37-го года, считалось закономерностью и вполне разумной классовой борьбой, потому что крошили не «своих», а "чужих".