Царь, царевич, сапожник, бунтарь - Яков Шехтер

– Откуда ты столько о нем знаешь? – сказал Гирш, перекладывая эту рвань на верстак.

– Его жена, ребецн Хая, деловая женщина. Полина Эрнестовна покупает ткани только у нее.

– Скажите, как повезло человеку, – задумчиво произнес Гирш, исследуя штиблеты. – Сам святой, а жена деловая.

Он уже понял, что нужно делать, и теперь примерялся, словно лев перед прыжком.

Раввин Шая пришел точно во время, указанное Басей. Он взял почтительно переданные ею штиблеты, осмотрел их и поставил на прилавок.

– Тут какая-то ошибка, – сказал раввин. – Вы перепутали заказы.

– Вовсе нет, – возразила Бася. – Это ваша обувь.

– Моя была старой и поношенной. А тут новые штиблеты.

– Не новые, а обновленные, – вступил в разговор Гирш. – Примерьте, и вы сразу поймете, они ваши или нет. Ваши притерлись по ноге, и вы их не почувствуете. А новые будут жать.

Раввин послушно сменил обувь, сделал несколько шагов по мастерской и с удивлением посмотрел на Гирша.

– Вы правы, молодой человек. Это мои штиблеты. Теперь я убежден – Мошиах не за горами.

– Почему вы так решили? – спросила Бася.

– Потому что я стал свидетелем воскрешения из мертвых, – улыбнулся раввин.

Улыбка у него была открытой, и подкупленный ею Гирш сразу проникся к раввину симпатией. Тот спрятал штиблеты в мешочек, вручил Басе деньги, омыл руки и положил на прилавок небольшую книжечку.

– Как вас зовут, молодой человек? – спросил он Гирша.

– Герман.

– Так вот, Герман… – Раввин на секунду замолк, словно не соглашаясь с произнесенным именем. – Так вот, память – это замечательная вещь, дарованная человеку Всевышним. Но есть вещи, которые надо постоянно держать перед глазами, чтобы не совершать ошибок. Всего вам наилучшего.

Раввин вышел из мастерской, а Бася, повертев в руках книжечку, протянула ее Гиршу.

– Раввин подарил тебе книгу Псалмов.

– Интересно, зачем?

– Наверное, чтобы ты выучил ее до конца, – улыбнулась Бася.

Гирш положил книжечку на верстак рядом с кувшином и продолжил работу. Бася начала читать «Одесский листок», но Гирш слушал вполуха. Предназначение подарка не давало ему покоя. Когда Бася ушла, он отложил молоток, вымыл руки и открыл книжку.

Уже через несколько минут, пробегая глазами хорошо, как ему казалось до сих пор, знакомые псалмы, Гирш понял, на что намекал раввин Шая. Память подвела: некоторые слова запомнились неправильно, кое-где он пропускал предложения, а в трех или четырех местах перескакивал через целые капители[1].

«Когда Бася успела ему рассказать? – возмутился Гирш. – И кто разрешил ей докладывать незнакомому человеку такие подробности? Ладно, к вечеру она вернется, ужо накручу ей хвост!»

Но Бася решительно отмела обвинение.

– Я видела раввина только тут и в твоем присутствии. Ты слышал от меня хоть слово про это?

– Но откуда он может знать такие вещи?

– Я же тебе говорила, что он святой! Ты не поверил, сейчас получил доказательство и все равно ищешь причину не верить.

Гирш замолк. Крыть было нечем.

Книжечку он оставил на верстаке. Пять-шесть раз в день открывал ее, сверяясь и подправляя. Спустя полгода он перестал в ней нуждаться – псалмы прочно улеглись в памяти.

Время летело незаметно. Гирш привык к сложившемуся распорядку дня, лямка удобно улеглась, уже не оттягивая плечо, а проторенная колея сама стелилась под ноги. Он перестал мучить себя вопросами, решив спокойно наблюдать со стороны за мерным течением жизни. Что-то происходило с его характером: Гирш стал спокойнее, былая порывистость шаг за шагом уступала место обстоятельности. Он видел происходящую в себе перемену и объяснял ее замедленным ритмом бытия, многочасовой сосредоточенной работой, ежедневным чтением псалмов.

Прошло полгода. В один из дней ранней осени, когда еще жаркий ветер носит по улицам Одессы облачка пыли, а на пляже в Аркадии невозможно отыскать свободного места, в мастерскую зашел Мюльбрюнер. При виде ювелира Гирш невольно сжался. Спросить Верховского, была ли произведена акция после их с Басей посещения магазина он так и не удосужился, но воспоминания о том визите остались неприятные.

– О, вот вы где! Да, достойное место для такого серьезного молодого человека, – дружелюбным тоном начал Мюльбрюнер, и у Гирша отлегло от сердца.

«Почему я волнуюсь? – подумал он. – Много месяцев назад я зашел к нему в магазин и купил какую-то безделушку. Все, что произошло потом, если вообще произошло, меня не касается».

Гирш заставил себя растянуть губы в приветственной улыбке.

– Добрый день! Рад вас видеть! А как вы меня нашли?

– Да очень просто. Вчера увидел на Дерибасовской вашу жену и пошел за ней. – Мюльбрюнер замолчал на секунду, а потом добавил: – Честно говоря, сначала я заметил сережки в ее ушах. Ваша жена сияла под стать сережкам. Счастье украшает женщину куда лучше, чем драгоценности.

– Спасибо, приятно слышать, – вежливо ответил Гирш. – Вы принесли обувь для починки или хотите заказать новую?

– Нет-нет, – махнул рукой Мюльбрюнер. – Просто так зашел. У меня сейчас много свободного времени, вот я и гуляю по городу, навещаю знакомых.

– А как же ваш магазин? – спросил Гирш, понимая, что обязан задать этот вопрос.

– Закрылся, – тяжело вздохнул Мюльбрюнер. – Меня ограбили. Кто-то узнал, где я прячу драгоценности, и навел.

– А как же ваш охранник? – спросил Гирш, не отрывая глаз от туфелек, в которые забивал гвоздик за гвоздиком безо всякой на то надобности.

– Его убили, как только он отворил дверь. Всадили нож прямо в сердце. Остались дочка на выданье и сын гимназист. Гимназию сын теперь оставил, платить нечем. А женихи разбежались, когда узнали, что на приданое нельзя рассчитывать.

– Беда, – сочувственно произнес Гирш. – Что же вы теперь делаете?

– Да ничего. Что может делать нищий?

– Нищий? – удивился Гирш. – А подняться не пробуете?

– Куда нищему подниматься? – со вздохом произнес Мюльбрюнер. – Часть из того, что унесли, была взята в долг, под продажу. Описали мой дом, счет в банке, дачу на Люсдорфе. Все, что строил двадцать пять лет, все добро, нажитое трудом и нещадной экономией, – все пошло прахом. Будь они прокляты, подлые грабители!

Мюльбрюнер закашлялся.

– Ох, простите, не удержался, – добавил он с горечью. – Простите старика. Пришел вам портить настроение.

Он вытащил платок и, сгорбившись, стал отирать рот. Гирш наконец решился оторваться от туфель и, окинув Мюльбрюнера внимательным взглядом, увидел, как тот постарел. В магазине с ним и Басей разговаривал немолодой, но еще крепкий, уверенный в себе мужчина, а перед прилавком сапожной мастерской отирал рот сломленный жизнью старик.

Когда Мюльбрюнер ушел, Гирш долго не мог вернуться к работе.