Когда была война - Александра Арно

– Конечно! – без тени сомнения ответил за Лизу Промахновский.

Девочка захлопала в ладоши и счастливо засмеялась, потом вприпрыжку побежала по коридору, а они направились к выходу из школы.

– Лиз, ты как думаешь, мальчик родится или девочка?

– Не знаю, Саш, – подумав ответила она и, с улыбкой подмигнув мужу, шутливо добавила: – Да и какая разница? Я же тебе пятерых детей обещала, а это только первый. Так что и мальчики, и девочки будут.

Он рассмеялся и одной рукой обнял её за плечи. Они вышли на школьное крыльцо и стали спускаться по широким ступеням.

– Ты мне десятерых обещала.

– Ну хорошо, – согласилась Лиза. – На это у нас с тобой уйдёт по меньшей мере десять лет, правда.

Их первое мирное лето переливалось яркими красками, звенело птичьими голосами, сверкало весёлыми зайчиками. Солнце било в глаза, озаряя зелёную листву деревьев. Их пятнистая тень лежала на асфальте школьного двора. У ворот их уже ждал предусмотрительно посланный отцом автомобиль, а впереди – целая жизнь.

Фальшивка

…Если я попаду в беду,

Если буду почти в бреду,

Всё равно я приду. Ты слышишь?

Добреду, доползу… дойду!

Ну, а если пропал мой след

И пришёл без меня рассвет,

Я прошу: не сердись, не надо!

Знай, что просто меня уже нет…

Эдуард Асадов.

1.

Александровка, Крым.

1941 год.

Дядя Стёпа курил. Курил противную, не успевшую как следует просохнуть махорку, и это жутко раздражало Катю – едким дымом провоняли все сени. Чего она уже только не пробовала делать: и выветривала избу всю ночь, и вывешивала на стены пахучие пряные травы, и разбрасывала цветы душицы по полу. Всё без толку. Тошнотворный запах намертво въелся в старые бревенчатые стены.

Несколько раз Катя пробовала уговорить дядю Стёпу не курить. Ну, или хотя бы курить на улице, во дворе. А ещё лучше – за забором, чтоб дым уж наверняка не долетал. Попервой дядя Стёпа соглашался, добросовестно выходил из избы и даже аккуратно тушил окурки в выделенной Катей пустой консервной банке, а потом всё возвращалось на круги своя. Не действовали ни уговоры, ни увещевания, ни угрозы спалить все его запасы махорки – стоило только дяде Стёпе опрокинуть в себя рюмаху-другую, как он забывал о своём обещании и снова поджигал скрученную из обрывка газетного листа самокрутку.

– Фу, дядь Стёп! – громко возмущалась Катя. – Ну хватит уже! Всё ж провоняло!

– А ты, Катюня, не нюхай, – простодушно отвечал дядя Стёпа, затягиваясь горьким дымом. – Выйди вон, воздухом подыши.

Бабушке, которая последнее время почти не вставала с койки, дым, по всей видимости, не досаждал. Хотя, она почти всегда спала – сказывался и возраст, и одолевающие со всех сторон болезни. Болело у бабушки всё, от пяток до макушки, но жаловалась она редко, только просила каждый день заваривать ей какие-то целебные травки. Их она сама и насобирала в поле, когда ещё имелись силы ходить.

Каждое утро начиналось одинаково: Катя наскоро умывалась в медном, почерневшем от времени тазике, заплетала густые золотистые волосы в толстую косу, заливала кипятком смесь травок, а потом принималась готовить кашу на завтрак. Пока настаивался бабушкин отвар, она успевала покормить кур, привязать коз на поле, подоить и выгнать пастись корову. А потом уже принималась кормить бабушку. Ела та мало, как цыплёнок, – клюнет и всё. Порой Кате приходилось уговаривать её съесть ещё хотя бы одну ложку.

Ну а потом начиналась обычная круговерть бесконечных дел. То забор подправить надо, то крышу подлатать, то черенок для вил вместо старого обстругать, то стойла вычистить, то натаскать воды да выстирать бельё. Катя с трудом управлялась с хозяйством в одиночку, и к вечеру сил, как правило, не оставалось даже на то, чтобы донести голову до подушки – так и засыпала сидя на лавке в сенях. Поэтому когда внезапно нагрянул дядя Стёпа, брат почившего отца, она несказанно обрадовалась. И всё было бы хорошо, если б не его поганая махорка.

Оказалось, что супруга дядю Стёпу недавно бросила и, по его словам, подалась с любовником куда-то на Урал. Жить одному ему было невмоготу, вот он и решил переехать к племяннице. Мужиком дядя был ответственным, работящим – такие в любом хозяйстве нужны, и Катя с облегчением переложила на его плечи большую часть изматывающей работы, с которой он справлялся на раз-два. Не прошло и двух месяцев, как прохудившаяся крыша в избе перестала течь, калитка в загоне больше не болталась на одной петле, а в нём самом появились новые деревянные поилки для скота. Теперь на Кате был только дом. Он справил уже не первый юбилей – кажется, его строил ещё Катин дедушка, но стоял всё так же крепко.

Она накинула на плечи пёстрый платок и вышла во двор. Солнце уже давно закатилось за горизонт, над головой высыпали бесчисленные звёзды, воздух казался плотным и тягучим, как кисель. Тёплый ветерок трепал нежные розовые цветочки вьюнка, что нахально оплёл штакетины забора. Катя чуть постояла у калитки, присела на скамейку и откинулась на спинку, глядя в бездонную черноту ночи перед собой.

– Что, Катеринка, скучаешь? – раздался вдруг над ухом голос.

– Ой! – испугалась Катя и, вскочив, обернулась. Сердце зашлось в бешеном ритме.

– Да не пужайся, дурёха, – добродушно засмеялся Женька Старцев, её сосед. – Я тебе плохого не сделаю.

– Что ж ты подкрадываешься-то, как тать?! Так и заикой на всю жизнь останусь!

– Не останешься. – Женя уселся на скамейку и закинул ногу на ногу. – Хорошо сегодня, да?

– Ага. Как и вчера. Как и позавчера. Лето ж.

Щёки горели, и Катя молча радовалась, что её скрывает темнота. Не хватало ещё, чтоб Женька догадался, что она к нему чувствует – стыда потом не оберёшься. К ней он относился по-дружески, как к однокласснице и соседке, а ухаживать предпочитал за Софьей Караваевой, кучерявой смешливой девчонкой года на три их младше. Катя ненавидела её всей душой, но поделать ничего не могла, только рыдала в подушку ночами да печально вздыхала, когда видела их вместе. В деревне поговаривали, что у них и свадьба скоро намечается, и сердце Кати рвалось на части от боли, когда она слышала эти слова. Свадьба… а она что же? За кого идти, если никто, кроме Жени, душе не мил? Не уживёшься ведь потом с