Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Петрович Бородин

– Как у нас!.. – повторил Назар.

– Истинно: как у вас.

– А разве про нас слыхали? – удивился Назар.

– Слыхали: мы во все стороны поглядываем, где кто и где как.

Гость начал было говорить дальше, но, глянув своим острым взглядом в глаза Назару, добавил:

– Знаем про вас, потому и говорим при вас, – и возвратился к рассказу: – К нам тогда и пришел дядя Муса. Из Сябзавара, у них там свое царство было, сарбадорское…

– Из Себзевара по-нашему, – поправил Муса, – из Хорасана.

– Дядя Муса тогда помоложе был…

– Двадцати лет! – подтвердил Муса.

– И смело бился!

Назар спросил:

– А как же до боя дошло? Как с силами собрались? Одно дело – словами перекинуться, другое дело – войском стать.

– Истинно: войском собраться непросто было. Наши эмиры с монголами ладили. На службу к монголам шли. А войском эмиры правили, других войск не было. Поначалу мы исподволь боролись. Исподволь, но повсюду. То застигнем в деревне слабый отряд – порежем грабителей. То в пустой улице встретим двоих-троих – проткнем их в спину. Искали мы себе воеводу, да они все затаились, к монголам припали. И сам Тимур служил у монгола, у хана, у Кутлуг-Тимура. Вроде визиря он у хана был. Но мы стояли на своем: мы знали, как такие, вроде нас, борются с чужим игом. Ведь вон у них, в Хорасане, еще лет тридцать до нас сильное войско собралось. Отбились от нашествия, прогнали монголов, прогнали и всех, кто монголам мирволил, больших купцов прогнали с базаров, больших хозяев прогнали с земель. Понизили налог с народа, рабов допустили в войске служить, оружие рабам доверили, а случалось отличиться рабу, от неволи освобождали, возвышали, ставили начальником над воинами. Это большая сила была, а нам – великий пример. Они в главном своем городе, в Себзеваре по-ихнему, правителя себе избрали Яхья-ходжу…

– Какой человек был! – поддержал Муса.

– Еще бы! Они от своего имени деньги чеканили!

Муса поднял голову, повеселев:

– Я доныне храню горсточку, не расходую; нуждаюсь, а храню: она мне дороже, чем мешок серебра, эта горсточка.

Но гость остерег хозяина:

– Лежи тихо, дядя Муса! – и продолжал рассказывать Назару: – Разве это не ободряло нас?! О! Мы видели: не год, не два, в целых тридцать лет держится этакое царство. Маленькое, с ладонь, а никто не может его осилить! Это давало и нам силы. О!

Муса хотел было что-то сказать, но закашлялся и снова опустил голову, глядя куда-то в сторону запавшим глазом.

– Устал? – спросил Назар.

– Отдохни! – предложил гость. – Лекарь ходит?

– Ничего, сейчас отдышусь. Ходит.

– Чем лечит?

– Лежать, молчать. На солнце не лежать, а на ветерке. Черного винограду не есть, а белый. Баранину не есть, а курятину… Когда меня принесли…

– А кто? Я еще не слыхал, – сказал гость.

– Землекоп. Землю там копали. Вечером, когда я отдышался, он видит: я в память пришел. Закинул меня на закорки и донес. А как звать, не знаю: по-персидски не понимает, по-джагатайски не понимает. А куда нести, понял. «К персам?» – спрашивает. «Неси!» – говорю. Когда донес, тут я ему свой дом указал. Как его звать, не знаю: там их больше сотни согнано землю рыть, а откуда, не знаю… Когда меня принесли, кожи у меня на спине не было, одни клочья. Кликнули лекаря. Он травы нажевал, наложил на мою спину, сразу отошло. А какой травы, не знаю. Третий день, как снял с меня траву. «Теперь, говорит, ветерок нужен, прохладный ветерок, – кожа нарастать будет». Твой подручный, брат Назар, нашу речь понимает? А то я говорю-говорю, а не знаю!

– Понимает, брат Муса.

– Хорошо! – И Муса, устав, закрыл глаз.

– Борис, сходи принеси винограду белого. Надо нам больного попотчевать. – И объяснил гостю: – А то мы сюда шли – про болезнь его не знали.

– Да и я не сразу услыхал! – ответил гость.

Борис пошел было, но вернулся и кинул на свое место мешок.

– Я тут оставлю, дядя Назар.

– Оставь.

Муса не понял их языка, открыл глаз и спросил:

– О чем это он?

– Пустое, мешок. Мы с ним шли чистого песку поискать, зернистого.

– А! Возьмешь сколько надо, на том дворе есть. Сынок тебе вынесет.

– А как же та битва сложилась? – спросил Назар у гостя.

– Битва? Я уж говорил: наш Тимур тогда монголу Кутлуг-Тимуру служил. Потом повздорили они. А когда сын того монгола Ильяс-ходжа пошел из Семиречья на нашу землю, Тимур собрал войско, с нашим эмиром Хусейном вместе; пошли они навстречу Ильясу-ходже, бить монгола. И побили бы, да Бог не хотел: когда они около Чиназа встретились, такой полил дождь, вся земля размокла, одна грязь кругом. Лошади не идут, оскользаются, валятся. А у Тимура и тогда, как и ныне, весь расчет был на конницу. Конница при такой погоде не годилась, и побил Ильяс-ходжа Тимура с Хусейном. Начисто побил! Еле ноги унесли Тимур с Хусейном, едва успели через реку Сыр переплыть. О Самарканде и думать забыли, до самой реки Аму бежали, Хусейн и за Аму перескочил, в Балхе укрылся. Вот как…

– Ну а потом? – нетерпеливо допытывался Назар.

– Ильяс-ходжа переждал дождь в Чиназе, обсушился и через Джизак пошел на Самарканд. Народ узнал об этом, видим – беда: наши воеводы от монголов сбежали, надеяться нам не на кого. Толпимся мы на улицах, на площадях… Выходит вперед наш трепальщик хлопка Абу-Бекр Келави. Сзывает народ, призывает отбиваться своими силами. Мы его поддержали. Пришел к нам и сын мавляны: пошли они в соборную мечеть. Ты, дядя Муса, помнишь? Ты тогда уже среди нас был.

– Я раньше пришел: меня Яхья-ходжа к вам послал месяца за три до того поразведать, не нужно ли вам чего.

– Пошли они в мечеть. Собралось туда народу тысяч десять. Много народу собралось. Сын мавляны хорошо речь сказал. Вышел перед народом в чалме, халат ремнем опоясан, на ремне – меч. Хорошо сказал: о нашей земле, о простом народе, которому честно жить не дают. О купцах, которым из города не выехать. О муллах, которым молиться не дают. Своими словами он всех соединил. Были недовольные, недовольные везде есть, да не посмели спорить, молча уползли в свои щели. А мы принялись готовить город. Стен тогда вокруг Самарканда не было. Их еще Чингиз-хан порушил. А поставил их потом уже сам Тимур. У нас тогда строить новые стены ни сил, ни срока не было. Мы заложили снаружи все въезды в город, все улицы; оставили один въезд, на Большую улицу, от нынешних Железных ворот, с Афрасиаба. А все переулки, все выходы с большой улицы тоже