Смертельная любовь - Ольга Кучкина

– Ну да. И женщины так шли за ним. Я понимала, что до меня у него было много женщин, они подтвердят, что в нем была бездна обаяния. Его отношения с женщинами благороднейшие. Для него женщина не утилитарна, не просто источник получения наслаждения. Каждая – непостижимая тайна. Не восторженное отношение, нет, но все-таки как к чуду. Его богатый опыт прибавлял, а не отнимал.

– Вы перечитываете его стихи, какие у вас отношения с ними?

– Мне не надо перечитывать, потому что я огромное количество их знаю наизусть. Все, что я люблю, во мне. Я всегда сидела в зале на его вечерах. Я все запоминала. Я могла воспроизвести его манеру чтения, он ужасно смеялся.

– А то, что вам посвящено?

– Когда я читаю или кто-то читает, радости мне не доставляет. Это слишком сильное ощущение, это больно.

– Как вы живете? С ним или уже без него?

– Трудно сказать. За это время вышло пять книг. Вечера проходят. Я занята его наследием. Я человек неверующий и не мистический. Но он мне постоянно снится живой, видимо, потому что я не видела, как он умирал. Я видела его на похоронах, но это было очень странно. Когда уже мы приехали в морг, и меня спрашивали, в чем похороним, у меня до последнего была мысль, что они перепутали. И только когда вышел санитар и спросил: ваш с усами, такой невысокий, – я поняла, что это он.

– Если б вам пришлось его характеризовать как человека, что бы вы сказали?

– Я скажу вам первой. Мне кажется, он человек, который прожил не свою судьбу, не свою жизнь. Он всегда играл какие-то роли, навязанные временем, страной, семьей: роль воина, роль плейбоя, роль мужа, роль любовника. Эти роли он все играл прекрасно. Он прекрасным был воином – у него орден Красной Звезды. Он прекрасным был отцом. Плейбоем тоже будь здоров, у него хорошо получалось. Но чем дальше, тем больше у меня ощущение, что он был просто очень одаренный ребенок. Он рано перестал быть ребенком. В 19 лет он уже был на фронте. Ему хотелось уйти от родителей, они жили в маленьком городке, в Донбассе, ему хотелось в большой город. Уехал в Москву, поступил в знаменитый ИФЛИ, потом началась война, потом женился, потом надо было кормить семью, потом дети, квартиры. Один его друг считает, его погубило то, что его втянули в политические игры, ему противопоказанные.

– Он был отзывчив на всякую боль, его ранило то, что происходило в стране.

– Он играл в эти игры по правилам, он всегда соблюдал правила, а они не соблюдали. Он всю жизнь, как ребенок, соблюдал правила. Уходил от жен в одних брюках, все оставляя, библиотеки, квартиры, деньги. Моя единственная заслуга, может быть, в том, что я поняла: ему хочется быть маленьким, слабым, хочется быть ребенком. Он обожал быть таким со мной. Ему не надо было передо мной выпендриваться. Он перестал стесняться со мной, поняв, что я тот человек, который это в нем любит, и я дам ему последние годы пожить так, как он хочет, не отягощенным лишними обязанностями. Может, поэтому я не хотела ребенка, что он был моим ребенком. В первые годы он мне говорил: ты мещанка. Я понимала, что я, девочка из мещанской семьи, провинциальная дурочка, не могу быть ему адекватной. Но в конце жизни, года за полтора, он сказал: знаешь, я понял, что лучше этого ничего нет, вот ты и вот я, и что-то там происходит за окном, а мы все равно вместе.

– Скучно без него?

– Даже нельзя сказать, что скучно… Общение с такими людьми, оно развращает. В том смысле, что после него трудно с кем-то общаться. В 35 больше понимаешь, чем в 20.

– Вы одна?

– Я не одна. Но я понимаю, что такого у меня больше не будет. У меня уже главное в прошлом, скажем так. Дальше будет, может быть, более комфортно, более радостно, и даже, может, более счастливо, но самое важное в моей жизни уже произошло.

ЛИЧНОЕ ДЕЛО