Высокая кровь - Сергей Самсонов

Он чувствовал телесное желание, и сердце порой билось бешено, но как посторонний предмет, механизм, обеспечивающий ровное, неутомимое движение, пока Леденев не проваливался в пустоту и, дыша, словно выхваченный на сухое судак, не понимал, что всеми этими молодками лишь заслоняется от Дарьи, как в парнях буйной скачкой — от смерти матери и от того, что сам когда-нибудь умрет.

И вот негаданно явившаяся девушка клещами потянула из Романа устоявшуюся горечь и тоску по той, первородной любви, сдавила его сердце жадной тягой, жалостью и страхом. Да, страхом — перед ней и за себя: он привык быть один, ни в ком сердечно не нуждающимся и потому неуязвимым. Тяжело теперь было выбираться из панциря, открываться, впускать в себя боль за единственного человека. Но навстречу вот этому страху подымался другой — перед вечным своим одиночеством. Иногда ни с того ни с сего вдруг пронзало: неужель так и хочет он жить — не нужным в целом свете никому, единственному человеку как единственный?

Отец сладил новую жизнь, женился на вдове, в ветряк свой вожделенный вгрызся кобелем, на повсеместной жажде хлеба богатеет — Роман ему и не судья, и не опора. На брата Степана надежда у бати — что тот возвернется из Польши живым, не вырванный шрапнелью из цепи Черноярского пехотного полка, со всей своей тягой к хозяйству, к земле, в отцовскую породу вылитый характером, не Ромка, а еще один отец, воистину уж продолжатель рода. А Грипке — той самой идти в чужую семью, а перед тем молиться, чтоб всех стоящих, пригожих мужиков на войне не убило…

Пластаясь на койке, он вспомнил все события побега из лагеря. Побег как начался с немыслимого дела, так и продолжился цепочкой происшествий самых диких и нелепых. Им ничего не оставалось, кроме как идти напропалую, и сумасбродства в каждом шаге было через край. То была уже даже не дерзость отчаяния, а будто впрямь в тех похоронных дрогах они умерли и ощущали себя духами или, может быть, бесами, которым ничего не страшно и не стыдно.

В австрийской форме, с госпитальными проштемпелеванными бланками на отпуск по ранению, они подались прямиком в Эстергом — на полосатые шлагбаумы и будки полицейских постов. От них разило васильковым трупным духом и уксусным запахом давно не мытого мужского тела; лица у половины для сходства с мертвецами были вычернены лагерной землей, но таким-то и был вид и запах возвращавшихся с фронта солдат, истощенных, обросших, в изватланных и прожженных шинелях. И Гротгус, и Извеков, и Яворский с Зарубиным имели вид хотя и изможденный, но даже чересчур благообразный для солдат, и им скорее надо было прятать неистребимую самоуверенность в осанке; вдобавок к этому все офицеры хоть немного знали по-немецки, а Гротгус так и вовсе говорил безукоризненно.

Войдя в Эстергом, потусторонний древний город, сделанный из камня и совершенного непредставления, куда идти и где можно скрыться, они направились в общественные бани, где было множество других солдат-отпускников и горожан, и с наслаждением отмылись в каменной купальне, плещась в ней, как огромные сазаны в гирлах Дона, один бледней другого и с проступающими ребрами. Яворский шепнул, что его, Леденева, с Халзановым как будто и впрямь по одной форме лили.

В том же здании, выстроенном на самом берегу зеленого Дуная, в клубах сырого пара, голорукие, трудились мадьярские прачки, стучали вальками и жамкали в корытах белье — запруда под навесом и облицованная плитняками набережная напоминали выгребную яму и вместе с тем дубильню под открытым небом: там, в ржавой воде, бычиными шкурами мокли, пластались, расквашенные вдоль по набережной, сохли австрийские шинели, мундиры и штаны. То было обмундирование с убитых на фронте, его замывали от крови, чинили и передавали идущим на фронт новобранцам. Яворский с Романом стянули из кучи штаны, пехотный мундир, две шинели — и обмундировали нечаянно прибившегося к ним Улитина.

Хотели идти в Будапешт, но, двигаясь к центральной площади под великанским, прокупорошенным веками куполом собора, различили пожарные крики и рассыпа́вшийся по улочкам тревожный конский топот, — должно быть, их уже хватились и искали, — и Яворский повел всех в солдатский бардак, рассудив, что искать беглых русских в борделе не станет никто. У них было сколько-то крон, полученных в лагере за драгоценные фамильные перстни, и вот они пили и ели в «рублевом» заведении, насилу отбиваясь от расфуфыренных девиц и каждый на свой лад борясь с самим собой в плотоядной трясине тяжелых грудей, голых рук, блудливо извивающихся лиц, потасканных и свежих, — одни, понятно, брезгуя, другие же просто боясь, поскольку даже в этом грешном деле не обойтись без пары слов, которых ни Улитин, ни Халзанов, ни Роман не знали. Все кончилось тем, что эти проститутки и заподозрили в них русских, чересчур уж противным природе было их запирательство, и еле удалось, торгуясь, втолковать, что, дескать, не хватает денег заплатить…

Наутро были пристань на Дунае и пароход на Будапешт, документы же их, оказалось, не могли служить пропуском. Беглецы угодили в затор гомонящих мадьяр, и поворачивать назад уж было поздно, и тут Леденев украдкой толкнул какую-то бабу с корзинами — заскакав, раскатились румяные яблоки, и Яворский с Извековым кинулись их подбирать, и под это-то бабье квохтанье жандарм не то что не остановил их для проверки, а, напротив, загнал на сходни, как баранов.

По шляхам, по шоссе безостановочно, несчетно гнали новобранцев — замшелых, сивоусых стариков и зеленых кужат, в островерхих мерлушковых шапках, в соломенных шляпах, в лаптях. Шли маршевые роты — в австрийских сизых кепи, в немецких острошипых касках, в красных фесках. Щетинились колонны несметными штыками, как серые осенние поля подсолнечными острыми будыльями.

Вокзалы, поезда, шоссе, проселки… разнообразные течения военного народа, сталкиваясь, затягивали их в свою медлительную коловерть, могли их раздавить, расправиться, как сильная река с ослабшими на стремени пловцами, но вот отторгнуть, изловить — уже едва ли.

Без малого два месяца они пробирались к трансильванской границе и за время пути настолько друг с другом сжились, соединенные невидимыми струнами настороженности, что делали все как один механизм. Табунное чувство угрозы вело их, и общим своим зрением и слухом, всеми чувствами они уже мгновенно запечатлевали все вокруг: сдвиг стрелки вокзальных часов, ножевой выблеск взгляда случайного путевого обходчика, дымок перегоревшего костра в осиннике за пашней…

Наутро никуда не делась Ася, объявилась.

— Офицеров со мной привезли — может, видела?

— Да разве всех упомнишь — кого с кем и когда?

— Халзанов, казак. Чернявый такой, горбоносый, красивый из себя… словом, должен вам нравится, девкам.

— Да не брат ли он ваш?

— Ишо чего удумала. Да он мне такой брат, что до смерти зацеловал бы.

— А похож ведь на вас. Тут он, рядом, через одну от вас палату.

— Да чем же похож? Ить истованный черкесюка.

— А мы его тоже побрили. Если нашей сестре должен нравиться, то уж вижу, какой он и похож на кого.

— Ах, побрили. Покойники в братской могиле, скажи ишо, — уж те-то впрямь похожи, тоже как и дрова.