Иллюзионист - Анита Мейсон

— Настоящая пучина, — сказал Симон, — это когда бессмысленно пытаться что-либо сделать, но необходимо. Наши усилия необходимы, хотя бесполезны и не могут ни к чему привести. Это необходимо именно потому, что ни к чему не приводит. Все наши усилия будут сведены на нет, но и они сведут что-нибудь на нет. Это будет поддерживать равновесие в мире и послужит гарантией, что еще какое-то время ничего не случится. Потому что, если бы мы перестали действовать, мир перестал бы существовать.

— Ты безумец, — сказал Кефа.

— В любом случае у нас нет выбора, — продолжал Симон, — поскольку, если бы мы перестали действовать, мы бы умерли. — Он улыбнулся. — А тогда, в каком-то смысле, мир действительно перестал бы существовать.

Кефа жадно отпил из кубка. Казалось, он немного успокоился.

— Я вижу, ты пришел не для того, чтобы искушать меня, — сказал он. — Такие доводы никого не смогли бы искусить. Это ведет лишь к полному отчаянию.

— Да, — сказал Симон.

— Как можно в это верить?

Симон молчал. Он встал и запахнул свой плащ.

— Уже поздно, — сказал он. — Нам обоим нужен отдых.

— Симон, ты веришь в то, о чем мне говорил?

— Какая разница, верю я или нет? — устало сказал Симон. — Главное, что я это вижу и что в данный момент это противоположно тому, что видишь ты. И как ты взвалил на себя груз своих убеждений и их неосуществимость, так и я должен нести этот груз на себе. Мы ничего не значим, Кефа, ни ты, ни я: нас просто используют.

Он пошел к двери, потом обернулся.

— Ты не должен винить себя в смерти Иешуа, — сказал он. — Никто из вас не имеет к этому никакого отношения. Так же как и ваше дурацкое объяснение, которое вы всем навязываете. Он должен был умереть — это было неизбежно.

Он вышел на темную улицу, унеся с собой в памяти белое, изумленное лицо Кефы.

— Может быть, он забыл про нас? — с надеждой спросил Марк.

Они ждали в приемной с двенадцати часов дня. Теперь солнце отбрасывало длинные тени на террасу снаружи. Пока они ждали, вошло и вышло не менее пятидесяти просителей, лизоблюдов и отчаявшихся чиновников — некоторые были допущены к императору, другие получили отказ в аудиенции, остальные ушли восвояси по доброй воле. Кроме Симона, Кефы и Марка остались землевладелец с какой-то туманной жалобой по поводу своих земель, торговец, надеющийся получить монополию, и толстяк, рассказывавший всем о своем генеалогическом древе.

— Нет, — сказал Симон, — он не забыл.

Кефа сидел молча. Он был погружен в свои мысли, возможно молился. А может быть, решил, что ему просто нечего сказать. В этом случае, подумал Симон, он проявил необычную для него прозорливость, так как действительно сказать было нечего.

— Я голоден, — пожаловался Марк.

— Ирония жизни, — заметил Симон, — находиться в компании двух магов, ни один из которых не способен сотворить что-нибудь съестное.

— Я не маг, — сказал Кефа.

— Советую не говорить это императору.

— Я собираюсь как можно меньше разговаривать с императором.

— Я надеюсь, ты не заставишь меня говорить что-нибудь, что ему может не понравиться, — с беспокойством спросил Марк.

— Если это случится, сделай вид, что тебя душит кашель, — благородно предложил Симон, — а я придумаю, что сказать.

Кефа открыл рот, и Симон ожидал, что последует поток справедливых упреков.

— Что, — спросил Кефа, — «Савл» значит по-гречески?

— Что? — переспросил Симон.

В дверь приемной вошел раб.

— Что «Савл» значит по-гречески?

— Это значит, — сказал Симон — тот, кто…

— Симон Иудей! — выкрикнул раб.

Симон и Кефа одновременно вышли вперед.

— …Хромает, — закончил Симон. Кефа растерялся. Раб удивленно посмотрел на них. Затем указал на Марка:

— Кто это?

— Мой переводчик, — сказал Кефа.

— Что он сказал? — спросил раб.

— Его переводчик, — перевел Симой.

— Это противоречит правилам, — сказал раб. — Пожалуйста, следуйте за мной. Император примет вас в своих личных апартаментах.

Они прошли всю приемную, миновали соседнюю комнату и начали подниматься по широкой лестнице. Шесть стоявших вдоль лестницы охранников пошли за ними следом.

Это была комната, в которой Симон был раньше: вытянутая и просторная, с большим окном, выходящим на балкон, с которого была видна половина города.

Император откинулся на ложе, чем-то поигрывая.

— А, пришли, — сказал он, когда они приблизились, чтобы поприветствовать его.

Охранники с лязганьем заняли свои места вдоль стен.

— Что ты думаешь о моих стихах? — спросил он Симона.

На нем была пурпурная тога и длинные золотые серьги. И он пытался ощипать живую ласточку.

— Я думаю, когда цезарь освоит гекзаметр, он будет писать вполне приличную эпическую поэзию, — сказал Симон.

Бледные глаза пристально посмотрели на него. Император произвел какой-то звук, похожий на чихание кошки. Он смеялся.

— Очень хорошо, — сказал он. — Мне понравилось. Кто этот человек с тобой? У него что, больше нечего надеть?

— Это религиозный учитель, цезарь, он не придает значения одежде. Поэтому он может одеваться только определенным образом.

Нерон снова издал звук, похожий на кошачий чих.

— А чему он учит?

— С вашего позволения, цезарь, я попрошу его самого сказать об этом.

Кефа через запинающегося Марка сумел сказать три предложения, когда император перебил его:

— Я не понимаю, о чем он говорит. Это скучно. Покажите мне чудеса магии.

— Как пожелает цезарь.

— Что происходит? — шепотом спросил Кефа.

— Он хочет магии, — шепотом сказал Марк.

— Я не маг, — сердито сказал Кефа.

— Замолчи, — зашипел Симон.

— Не говорите в моем присутствии на этом варварском языке, — сказал император. — Это меня раздражает. — Он отшвырнул ласточку в угол. Позже, когда она затрепыхалась слишком сильно, один из охранников выбросил ее в окно. — Покажи мне какое-нибудь магическое чудо, — сказал император, обращаясь к Кефе. — Может быть, после этого слушать тебя будет интереснее.

Когда Кефе перевели это, он воздел глаза к небу и стал молиться. Симон размышлял о милости Божества, которое, должно быть, слушало молитвы Кефы с самого рассвета.

Кефа порылся в своем кошельке и что-то оттуда извлек. Сперва Симону показалось, что это сардина. Это была корка хлеба. Кефа осторожно положил ее на маленький бронзовый столик и накрыл ее руками.