Ратоборцы - Алексей Югов

– Да-а, – сказал Александр, – норов, видно, у нее одинакий с Тимофеем.

– Вот-вот, – обрадованно подтвердил Мирон.

– Норов у Тимофея твоего смиреннее некуда, – продолжал Невский. – Сам с бородой, с усами, у самого детишки, – ты его бьешь, а он: «Тятя, прости!» Нынче не каждый сын такое стерпит.

У Мирона как бы и речь отнялась! Опомнясь, он с возмущением отверг то, что он бил Тимофея:

– Что ты, что ты, Олександра Ярославич?.. Что ты, свет-государь мой?.. Мыслимое ли такое дело – бить?! Да у нас и в побыте этого нету в семействе!.. Ведь мало ли какое поврежденье можно сделать… В запале ежели по уху ударишь, то и навек глухой!.. Но что действительно я его, Тимофея, малость поучил, отцовски, – от того не отрекаюсь!.. А и поделом, Олександра Ярославич, а и поделом!.. Тем семья стоит!..

Александр с большим усилием удержался от улыбки и пожелал узнать, в чем это провинился старшой.

– Нет уж, Олександра Ярославич, будь до меня доброй: пускай уж лучше не скажу я твоей светлости!

– Я с тебя воли не снимаю. Бывают художества, что лучше никому чужому и не знать.

– Господи боже милостивый! – воскликнул старик. – Да разве от тебя што может быть в добром семействе тайное? Ты же и над отцами отец!.. Ради бога, не подумай, что в татьбе попался али в другом в каком нехорошем… Однако все же стыдно сказать в княжеское ухо…

Тут Мирон Федорович, понизя голос, прикрыв рот ладонью, шепнул князю:

– От жены от своей да на сторону стал посматривать!..

Сказав это, грозный старик отшатнулся и глянул на князя, как бы желая увидеть, сколь потрясен будет князь эгакими бесчинствами Тимофея.

По-видимому, ему показалось, что вид у Александра Ярославича довольно-таки суровый.

Тогда, несколько успокоенный, что стыдное признанье как-никак сделано, Мирон Федорович продолжал:

– Да ведь мыслимо ли такое дело в крестьянском семействе? Да ведь он же у меня старшак. На него весь добыток свой оставлю. Он у меня как все равно верея у ворот!.. На нем все держится!..

И старик гневно засверкал очами.

День начался осмотром льняного обихода у Мирона Федоровича. Сперва Александру казалось, что займет это час-другой, не больше, а потому, когда Андрей-дворский утром пришел из стана получить приказанья, то ему было сказано держать коней под седлом. Но вот уже и солнце стало близко обеда, и лошади истомились под седлом, а и конца-краю не видать было льноводческим премудростям, которые сыпались на голову князя. А старик Мирон еще только входил в раж.

Упоенно он рассказывал и показывал князю всю премудрость льноводства. Он объяснял ему и сушку в поле, и вязку, и обмолот, и расстил, и подъем льна, и опять – вязку, и возку, и сушку на стлище, и в сушилке, и подготовку горстей, и мятье…

– А подыми ты его вовремя, – строго помахивая пальцем, внушал он Александру, – не дай ему перележать! А то волокно будет короткое!.. За такое большую цену не возьмешь!..

– Погоди, старина, погоди маленько! – остановил князь Мирона. – Скорописца! – молвил он вполголоса.

Через краткое время вприбежку, к тому самому изволоку, на котором стояли Невский с Мироном, возле озерка, заспешил молодой дьяк, в песчаного цвета кафтане, с каким-то странным прибором, наподобие тех лотков, с которыми на шее расхаживают по торжищу пирожники да сластенщики.

Пока он поспешал ко князю, скорописная доска на ремне висела у него под мышкой. Подойдя же, он быстро наладил ее так, что теперь она висела у него откинутая на груди, перед глазами, и можно было писать. Слева в доску врезана была бутылка с чернилами, завинченная медной крышкой, а рядом, в прорезе, вставлена была связка гусиных, тщательно очиненных перьев.

– Пиши! – приказал Невский. – Говори, говори, старина! – обратился он к Мирону. – Велю записать для памяти.

Старик поклонился и, преисполнясь необыкновенной важности, заговорил медленно и с отбором:

– Теперь: где его вылеживать лучше? – задал он как бы вопрос Александру и сам же на него и ответил: – А вылежка ему – возле озерка где-нибудь… на лугу… Постилка – не густо, ровно… чтобы путанины не было. Хорошее росенье – льну спасенье!.. Лен дважды родится: на поле, а и на стлище…

Сперва старик, приноровляясь к скорописцу и время от времени на него оглядываясь, повествовал размеренно и спокойно. Но потом его стало разбирать, и вскоре он забыл обо всем, кроме льна. Он забыл, что говорит с князем. Сейчас это был учитель, наставляющий ученика, мастер, назидающий подмастерья!

– А суши, как надо! – воскликнул он сурово, почти крича на Невского. – Чтобы в бабках у тебя лен стоял как надо! Плохо поставишь бабки – ветер повалит али скот, – тогда снопок не сохнет, а гниет. Ну, а уж ежели да дождь прихватит, тогда ты не льноводец!.. Нет, тогда ты не льноводец! – грозно повторил он.

Александр слушал безмолвно, боясь проронить хоть единое слово, как бы и впрямь назидающийся ученик. Он вспомнил, сколько, по его недосмотру, гниет и мокнет поваленного в бабках льна. Насмотрелся он этого безобразия досыта в вотчине своей – в Переславле-Залесском.

Меж тем перешли уже в овин, и Мирон тут же показал трепанье льна:

– А повесьму на трепале клади вот эдак.

Потом заставил поорудовать на псковской льномялке и самого Ярославича. Старик остался доволен его работой.

– Вот-вот, – говорил он, – мни лен боле – волокно будет доле!.. Ну, а я ведь еще и пальцами прочешу… вот так. Эдак вот не пожалей спинушки, да рук, да перстов, то будешь со льном! И крепкой, и тонкой, и маслянистой, а и мягкой будет ленок… Да вперед подборку сделай волокну, перед тем как на продажу везти, – без барыша не будешь!.. Да и в обновке походишь – и ты, и домачние твои!..

Уж третий день на заимке Мирона Александр Ярославич творил проезжий княжеский суд. А люди все шли и шли, и откуда шли – неведомо! Прослышав, что князь остановился в сельце у Мирона, иные приволоклись и за сто верст с тяжбами добатыевской давности. У иного лет двадцать назад сосед на пирушке подрал малость бороду или зуб выбил; с тех пор всеобщий обидчик, на которого – увы! – и челобитья-то некому подать, – беспощадное время и все зубы до единого выкрошило у бедного истца, – ан нет! – он все ж таки тот зуб припомнил, который у него сосед отъял, и набрал-таки, выставил должное число послухов – очевидцев, и подает жалобу князю! Главное – в том, что «сам Невской судить будет!». Да пускай хоть и прогонит Ярославич или велит помириться, что он и делал в таких случаях, а все ж таки: «Перед самим Невским мы с ним на тяжбе стояли!» – будет чем похвастаться отныне и тому и другому и перед дальним соседом, да и внукам будет что порассказать…

Приведены были на этот безотменный суд иные дела и пострашнее! И душегубство, и церковная кража, и поджог, или – холоп убежит, а его поймали; или – от податей бегает, или же – конокрадство! Таких злодеев приводили «всем обчеством» или же со старостой и с понятыми.