Город ночных птиц - Чухе Ким

Я осмотрелась и увидела Леона в рубашке с коротким рукавом. Он готовил напитки. Я подождала, пока респектабельные гости передо мной получат заказ. И, даже приняв бокалы, они все равно задержались у стойки, чтобы поболтать с Леоном, который пока не отметил мое присутствие ни взглядом, ни взмахом руки. Мне было жарковато, и я чувствовала, как подкладка блейзера липла к подмышкам. Леон определенно не мог не заметить меня с нескольких метров. Я то и дело заправляла волосы за ухо и поправляла их, на случай если бы он повернулся ко мне, и мне было стыдно за то, что я так переживала. Наконец компания побрела к угловому столику, оставляя позади себя раскаты смеха, напоминавшие облако сигаретного дыма. Я подошла к стойке, и Леон встретился со мной глазами, будто только что заметил меня.

– Рад видеть тебя, Наташа, – сказал он так, словно это не он пригласил меня несколькими часами ранее. – Чего бы ты хотела?

Я мельком просмотрела меню и что-то выбрала. Леон отвернулся, чтобы приготовить напиток.

– Мне надо с тобой поговорить, – буркнула я, когда он протянул коктейль. Леон выглядел удивленным.

– Хорошо, но я пока немного занят, – ответил Леон, указывая подбородком на очередную группу посетителей, направлявшихся к нему. – Посиди в саду. Я тебя найду.

Я оплатила напиток и послушно пошла с ним на террасу. Оттуда действительно открывался самый чудесный вид на Париж, который я когда-либо видела, но наслаждаться им одной было все равно что наблюдать Землю из космоса: красиво, но хотелось бы не чувствовать себя такой одинокой. Я допила коктейль, но мне было неловко идти за добавкой. Так что я осталась тихо сидеть без выпивки и без друга, пока запачканное ржавым светом небо становилось бордовым. Я осознала, сколько прошло времени, когда Эйфелева башня дважды мигнула ровно по прошествии часа. А я все ждала в саду. На второй раз я поднялась и, не прощаясь ни с кем, ушла.

Я проследовала обратно на холм и забралась на велосипед «Велиб». Я понеслась вниз, позволяя мягкому ночному воздуху развевать волосы. Стало ощутимо холоднее, и я дрожала в своем блейзере. Но каждый раз, когда мои ноги едва касались педалей и колеса набирали скорость, меня настигало странное, захватывающее предчувствие. Я и раньше переживала в жизни отдельные моменты восхитительной ясности, вроде того вечера, когда я танцевала вариацию Гамзатти в Варне и поняла, что мне нужен Саша. Проносясь по улицам, я осознала, что это предчувствие исходит от ощущения невесомости, бросающей вызов силе тяжести. Вот почему я любила прыгать. И в этот раз я почувствовала, что свободна – от Саши, от Леона, от всех тех вещей, которые причиняли мне боль и злили. Я наконец-то понимала, кто я, и меня переполнили нежность и сочувствие ко всему, что меня привело к этому мгновению.

Я проехала мимо кладбища Монмартр, а затем и парка Монсо, разгоняясь на пустых дорожках. Когда я повернула на один из проспектов, который становился спицей в круге вокруг Триумфальной арки, чьи-то шины взвизгнули, тормозя на асфальте. Последнее, что я помню, – пару лучей, сливающихся в один световой круг, затирая весь город и целиком поглощая меня. И, как Икар в первые мгновения после обретения крыльев, я с улыбкой устремилась к солнцу.

Кода

Я хочу танцевать, потому что чувствую, а не потому, что меня ждут.

Я хотел еще танцевать, но Бог мне сказал: «Довольно». Я остановился.

Я есть жизнь, а жизнь есть любовь к людям.

Красота не есть вещь относительная. Красота есть Бог. Бог есть красота с чувством.

Вацлав Нижинский. Чувство. Тетради

Я уже говорила, что даже улетающие в самые дальние края птицы всегда возвращаются домой. Альбатрос, в гордом одиночестве парящий многие годы над океаном, не касаясь суши, спящий в воздухе и никогда не встречающийся с собратьями, рано или поздно возвращается в свою колонию – в место, где родился.

У меня начисто стерлись воспоминания о том, как я попала в больницу после аварии. Из-за сотрясения мозга я не могла связно говорить или назвать свой адрес. Я даже не помню, что пила воду и разговаривала, как в том уверяли меня медсестры – по всей видимости, я несколько раз звала маму.

Рентген показал, что я сломала ребро, правую голень и еще множество мест в обеих ступнях. После ортопедической операции я сорок восемь часов не приходила в себя. Когда ко мне полностью вернулось сознание, медсестра как раз измеряла мои показатели.

– Ой, пока вы спали, к вам приходил ваш партнер, – проговорила она с улыбкой. – Провел рядом с вами ночь и день, только что ушел передохнуть домой.

– Я не хочу его видеть, – сказала я. Она опустила медицинскую карту и с подозрением посмотрела на меня, словно я все еще была сбита с толку после ушиба головы. Я прикрыла глаза и слушала, как она в тишине записывала мои данные, будто расстроенная тем, что на мгновение позволила себе быть фамильярной. Но Сашу ко мне в палату больше не пускали.

Мы с ним все же поговорили – по телефону. Еще до того, как я произнесла хоть слово, он уже знал, что мне все было известно. Он не пытался что-либо отрицать. Он молча слушал, пока я набрасывалась на него со всей возможной жестокостью. Однако все это было ни к чему, я ощущала себя Полифемом, ослепленным циклопом, кидающимся камнями в быстро уплывающий корабль Одиссея. Я уже была побеждена, а он уже меня покинул.

Он занервничал только однажды: когда я обвинила его в том, что он никогда меня не любил.

– Ты можешь мне не верить, – с болью в голосе проговорил Саша. – Боже мой, я любил тебя. И все еще люблю. – Он сопел и вздыхал, и я представила себе его с закрытыми глазами, сжимающим двумя пальцами переносицу.

– Так, значит, поступают с людьми, которых любят? – спросила я.

– Нет, знаю, что не так, – слабо отозвался он. – В жизни не всегда получается совмещать то, что думаешь, то, что говоришь, и то, что делаешь. Но не потому, что я не хотел, Наташа. Одному Богу известно, как я старался.

– Недостаточно сильно, Саша. – Я покачала головой, словно он мог меня видеть. – Скажи: ты разлюбил меня? Теперь твои симпатии – на той стороне?

Саша на мгновение задержал дыхание.

– Нет, – наконец сказал он.

– Не говори «нет», просто потому что боишься. Трус.

– Не в этом дело. Просто не люблю.