Город ночных птиц - Чухе Ким

– Отлично, хорошее начало, тебе не кажется? – Он переводит взгляд на часы. – На сегодня пора закругляться, мне надо ехать за Людой.

– Давай! Мне потребуется еще около часа. Не знаю, как тебя благодарить.

– Наташа, как долго мы дружим? – Андрюша заключает меня в объятия. – Тебе не за что меня благодарить.

– Спасибо. До скорого.

После ухода Андрюши я прибираюсь в квартире до наступления сумерек. Наконец я гашу свет и закрываю дверь. Когда я выхожу во двор, меня окликает сзади удивительно знакомый голос:

– Наташа!

Мне навстречу бежит человек, которого я не видела многие годы, но который сразу же пробуждает во мне воспоминания.

– Что ты здесь делаешь, Сережа? – спрашиваю я, встревая в его удивленные и радостные возгласы.

Мы смеемся и смущенно обнимаемся.

– Заезжал к родителям. А ты? Какими судьбами? Ты же вроде бы должна репетировать «Жизель»? Видел плакаты по всему городу. Кстати, прекрасно выглядишь.

– Они все еще здесь живут? О, спасибо. У тебя и у самого, видимо, все прекрасно.

После первого раунда восторженных комплиментов мы принимаемся спокойно разглядывать друг друга. Его кожа все еще выглядит по-юношески гладкой, но штаны у него теперь посвободнее, а живот округлился, так что он кажется чуточку основательнее и ниже ростом. В целом он выглядит старше – и это не смирение, а принятие себя с возрастом.

– Мне интересно узнать, чем ты занимался все эти годы, Сережа. Но я спешу в гостиницу, мне надо собраться на Нинино выступление вечером.

– А я свободен. К тому же у меня нет планов на вечер, – говорит Сережа.

– Может, хочешь сходить со мной? Поговорим в отеле, сборы не займут много времени. Уверена, нам обоим разрешат посмотреть спектакль из-за кулис. Это проще, чем в последнюю секунду прорываться в царскую ложу.

Сережа принимает приглашение, и мы вместе едем в отель. Там он предлагает подождать меня в лобби, пока я собираюсь. Я поднимаюсь наверх одна, крашусь и надеваю то единственное платье, которое бросила в чемодан: черный футляр, который, как я думала, подойдет для маминых похорон. И, хотя я не пытаюсь понравиться Сереже, платье выглядит удручающе мрачным как с черным кардиганом, так и без него. Остается надеяться, что щедрый слой красной помады освежит лицо, а не сделает меня похожей на невесту Дракулы.

– Прости за ужасный наряд, – заявляю я, убирая волосы за уши и проскальзывая в кресло рядом с ним в лобби. – Хотела надеть это платье на мамины…

– Знаю. Родители рассказали. Мне очень жаль. Светлая память. – Сережа утыкается взглядом в колени, и это подчеркивает изменившийся контур его лица.

– Как у тебя дела? Чем занимаешься? – спрашиваю я, чтобы сменить тему.

– А Нина тебе не рассказывала? – отзывается он, и между нами повисает неловкая пауза. Изменения в жизни Сережи не были приоритетом для меня в последние месяцы. Он изображает, что не заметил этой оплошности, и отвечает: – Ну, на классы с труппой ты ходила. Я уже пять лет как оставил театр. Дальше корифея меня никто бы не продвинул. Да и не только в этом дело. Я просто потерял… всякое удовольствие от этого.

– И чем ты сейчас занимаешься?

– Помнишь Афанасия Семеновича, ректора Вагановки? – говорит Сережа, и я сразу представляю себе того доброго, коренастого и тонкоголосого ректора, которого знала в наши юные годы. – Он предложил мне преподавать в академии.

– Он всегда относился к тебе лучше, чем к другим, даже когда мы еще учились. Благоволил к тебе, а ко мне – нет, – замечаю я с легкой завистью.

– Тебе никогда этого и не требовалось, ты в любом случае стала бы суперзвездой. А на меня он обратил внимание, потому что я напоминал ему себя. – Сережа улыбается. – Оказывается, мне недоставало притягательности, чтобы быть благородным танцовщиком. Зато, как и Афанасий Семенович, я много раз танцевал Голубую птицу.

– А с семьей у тебя что? Женился? – уточняю я без смущения. Мы, конечно, бывшие, но все же старые друзья.

– Нет еще, – застенчиво признается он. – Встречаюсь с одной девушкой. Почти шесть месяцев. Она тоже педагог – воспитатель в детском саду. И знаешь, я весьма рад, что она не танцовщица.

Мы смеемся, сначала осторожно, а потом так, будто ничего смешнее нам никогда в голову не приходило.

– Для собственного же здоровья, – хмыкаю я.

– Ну, расскажи про себя. Слышал, что ты ушла из Парижской оперы. Расстроился, что ты так рано покидаешь сцену. Я-то своих пределов достиг. А ты должна была танцевать, по крайней мере, до сорока двух. Вот чего я от тебя ожидал, – говорит он и откидывается в кресле, словно боится моей реакции. – Извини, если мои слова тебя как-то задели.

– Нет. Я сама от себя ожидала того же.

Он спокойно смотрит на меня, ожидая, когда я поведаю, что произошло. СМИ освещали произошедшее взахлеб. Но шквал материалов известил мир лишь о том, что я оставила балет из-за травмы, положившей конец моей карьере. Только Лоран и Саша знали, что случилось, но даже им была неизвестна история целиком. Я не чувствовала себя обязанной сообщать кому-то детали.

– Долго рассказывать. Нам пора! – Я поднимаюсь, и Сережа следует моему примеру.

Мы доезжаем до театра и без особых сложностей проходим через охрану. В ярком свете флуоресцентных ламп в коридорах разогреваются и фотографируются друг с другом в костюмах танцовщики.

Одна из девушек делится с подругой:

– Капнула клеем прямо в глаз. Пришлось раз десять переклеивать ресницы.

– Ужасно, когда ресницы не клеятся с первого раза, – сочувствует подруга.

– Да нет, это хороший знак: сегодня станцую отлично, – заявляет первая девушка. Они хихикают и под ручку направляются в сторону сцены. За ними следует, смеясь по поводу накладной растительности на своих лицах, пара артистов из кордебалета. Мы с Сережей с улыбками переглядываемся.

– Мы такие старые, – замечаем мы одновременно.

Сережа тут же качает головой.

– Я просто скучаю по этому месту. Нет ничего плохого в ностальгии время от времени – это не значит, что мы старые.

Как и всегда, за сценой толпятся не только танцовщики, но и педагоги, бывшие артисты, доброхоты и не задействованные в спектакле члены труппы. Нина, которая выглядит великолепно в усеянном бусинами голубом шифоновом костюме, в одиночестве в уголке разминает ступни. Она машет мне, и ее взволнованное лицо озаряет улыбка.

– Ни пуха ни пера, – желаю я, целуя ее в обе щеки.

Затем Нина поворачивается и