Александр II - Александр Яковлев

Великая княгиня Елена Павловна телеграфировала 5 марта в Париж графу Киселеву об оглашении Манифеста и поздравила его с этим.

В Москве уже 6 марта «Положение» поступило для продажи по рублю за экземпляр во все конторы квартальных надзирателей. Несмотря на высокую цену, разобрали его быстро, пришлось ограничить продажу в одни руки одним экземпляром.

В Первопрестольной народ чувствовал себя посвободнее, и весь день 5 марта Кремль был заполнен народом. Студенты и купцы читали вслух Манифест и обсуждали его.

– Ну уж царь у нас удалой, – сказал один крестьянин, – какой день выбрал – прощеный!

Вечером того дня в Самарином трактире собрались на ужин литераторы, помещики, купцы, артисты, чиновники, воодушевленные одним чувством. Все целовались, некоторые христосовались, говоря, «это наше „гражданское воскресенье“». Первое слово при всеобщем возбужденном одобрении было дано Михаилу Щепкину, родившемуся крепостным, но силой своего таланта и волей добрых людей давно получившему свободу.

Артист встал с высоко поднятым бокалом, в котором пенилось шампанское, обвел глазами присутствующих и вдруг залился слезами, так что и слова произнести не мог.

Крикнули «Ура!», и опьяневший без вина Михаил Погодин предложил немедленно собирать деньги на построение в Москве храма во имя святого Александра Невского. И опять звучало «Ура!», и вновь шипело в узких бокалах шампанское, и никак не могли русские люди перевести дух от сознания того, что наконец – свершилось.

На просторах России поля еще не отошли от снега, а в лесах он и вовсе лежал рыхлым пластом. Но все жарче припекало солнце, и звонкая капель радовала слух.

Дел у мужиков хватало и в поле, и в лесу, и на гумне, и в хлеву, и в доме. Ремонтировали сбрую, телеги, бороны. Пока не пала дорога, из лесу вывозили последнее сено, хвою на подстилку для скота да дров-сушняку. Старухи и бабы белили по насту холсты. У многих уже отелились коровы, а другие ждут и своих и господских. Какая радость, когда запостукивает неверными копытцами теленочек, большими глазами уставясь на белый свет. Большое удовольствие и для барчуков и для крестьянских ребятишек гладить теленочка по нежной шелковой шерстке.

Всего же лучше бегать на берег реки и смотреть, не тронулся ли лед, уже пошедший трещинами. И что за радость ледоход, начинавшийся всегда вдруг ночью. Глаз было не оторвать от неуклюже плывущих льдин. Порывистый холодный ветер разгонял редкие облака на бледно-голубом небе. Вот летит кто-то, черные – грачи! Грачи! Опустившись на соседнее поле, кричат громко. Скоро скворцы прилетят.

Однако в эту пору радостных ожиданий приговаривали мужики: «Счастью не верь, а беды не пугайся!»