Любовь Советского Союза - Сергей Снежкин

Он вскочил со скамейки, вышел на середину аллеи и, воздев руки в мощном жесте, продекламировал:

– Вот снилось мне,

Что будто бы пришла моя супруга

И мертвого нашла меня.

(Престранный, дающий мертвому

Возможность думать, сон!)

И будто поцелуями своими

В уста мои вдохнула столько жизни

Она, что ожил я и стал царем.

О! как же сладко ты, любви самой блаженство,

Когда и тень любви нам радости дает[13].

– Как? – опустив руки, спросил он Галину.

– Хорошо, – одобрила Галина.

Русаков вернулся на скамейку:

– Я знаю, что хорошо… – печально согласился он. – Что с того? Арсеньев меня не любит и развиваться не дает! Если мне Ромео не дадут, я из театра уйду! – неожиданно заявил он. – А ты?

– Что я? – испугалась Галина.

– Ты уйдешь со мной? – он взял ее за руку.

– Как это… – растерялась Галя. – Уйти!

– Я, знаешь, люблю тебя! – признался он. – Сильно люблю! Я сегодня целый день думал… проверял себя… и окончательно понял – люблю я тебя! У меня ведь раньше… до тебя… были… там… страстишки, а вот чувство настигло в первый раз!

– Но зачем же сразу из театра уходить? – взмолилась Галина. – Надо поговорить с Арсеньевым, показаться ему, вот с этим отрывком, который ты сейчас читал! Он почувствует! Поймет! Поговори с ним завтра!

– Ты меня любишь? – не отпускал Галину руку Саша.

– Я не знаю, – призналась Галина.

Русаков осторожно положил ее руку на ее же колени и отвернулся.

Галя смотрела на его красивый профиль, на изящной формы руку, небрежно опирающуюся на спинку скамейки.

– Ликом светлый, глаза ясные, волосы русые, рука прямая… – прошептала она.

– Что? – повернулся к ней Саша. – Что ты шепчешь?

В свете тусклого бульварного фонаря его лицо мерцало…

Он был обижен, страдал и, наверное, оттого был невероятно прекрасен, как молодой античный бог.

– Нет, ничего, – устало ответила Галя. – Пойдем… поздно уже.

* * *

– Михаил Георгиевич! – взмолилась Галина – Хотите, на колени встану?

И она бухнулась на пол с таким грохотом, что Арсеньев выскочил из своего необъятного кресла.

– Не ушиблась? – Он помог ей встать, подал стул.

– Ничего! – морщась от боли и растирая колени, успокоила его Галина. – Михаил Георгиевич! Помогите молодому актеру! Знаете, как доверие окрыляет?

– Не потянет он! – возвращаясь за письменный стол, сморщился главный режиссер.

– А вы попробуйте! – превозмогая боль, встала со стула Галина. – Доверьте! Порепетируйте с ним – он и раскроется! А?

– Я вот попробую… – задумчиво глядя на Галину, сказал Арсеньев. – Я попробую предложить роль Джульетты тебе!

– Почему мне? – испугалась Галина.

– Сейчас, пожалуй, я тебе этого объяснить не смогу, – признался главный режиссер. – Да и не надо тебе объяснений сейчас! Согласна?

– Михаил Георгиевич! – почти шепотом спросила Галина. – А как же Андреева? Она же не переживет! Весь театр говорит, что Джульетту будет играть она!

– Поплачет и перестанет, – равнодушно предположил Арсеньев. – Потом, что значит «весь театр говорит»? Что, у Шекспира написано на могильном камне, что Джульетту должна играть Андреева?

– Я без Саши играть не буду, Михаил Георгиевич! – ответила Галина. – Попробуйте его! Пожалуйста!

* * *

Это был уже другой двор. Большой шестиэтажный дом. У подъезда стоял «Бьюик», за рулем скучал хмурый шофер, вокруг «Бьюика» молча стояли мальчишки. Но тетушки все так же грызли семечки, сидя на скамеечке у подъезда.

Во двор влетела Галина, таща за собою смущенного Сашу Русакова.

– Давно? – спросила она у тетушек, кивнув на «Бьюик».

– Давненько, – отвечали тетушки, бесцеремонно рассматривая Галиного спутника.

– Это Саша, актер нашего театра, – небрежно представила Сашу Галина.

Тетушки холодно приняли эту информацию.

Из подъезда вышел Антон Григорьевич. Времена сменились. Теперь он был в строгом широком черном костюме, в галстуке и шляпе.

– Здравствуйте, Антон Григорьевич! – по-русски, с широким заносом руки, поклонилась ему в пояс Галина.

– Ой, Галька! – вздохнул Антон Григорьевич. – Это кто? – кивнул он на остолбеневшего при виде такого большого начальника Сашу.

– Это Саша Русаков. Актер нашего театра, – торопясь, представила Галина и потащила Сашу за собой.

– Мама! – завопила она, врываясь в квартиру. – Это Саша Русаков, мой муж! Актер нашего театра! Мы будем жить у нас!

Клавдия, убиравшая в это время со стола остатки как всегда роскошной закуски, единственное, что могла спросить:

– Вы расписались?

– Нет еще! – беззаботно крикнула Галина, обнимая мать и целуя ее. – Времени не было! Репетиция и спектакль вечером. Завтра распишемся. Ну, как он тебе?

Мама внимательно посмотрела на Сашу, но ответить не успела.

– А где Наталья будет заниматься? Ей к экзаменам готовиться надо! – закричала тетка Надежда. – Клавдия, чего ты молчишь?

– Пускай в общежитие переезжает! – весело посоветовала Галина. – И потом, зачем ей готовиться? Все равно не сдаст. Она три года на одном курсе сидит.

– Она болела! – вступилась за сестру тетка Надежда. – А ты вообще ни одного курса окончить не смогла!

– Ну и что? – радостно ответила Галя. – Зато я – ведущая актриса театра и кино, а вы – старые девы! – и, схватив Сашу за руку, потащила его в свою комнату.

Тетка Наталья заплакала.

Клавдия достала папиросу с длинным мундштуком и, закурив, задумчиво уставилась на дверь дочериной комнаты.

– Яблоко от яблони… – пробормотала тетка Надежда, собирая со стола грязную посуду.

У себя в комнате Галина вскочила на скрипучую металлическую кровать с шарами, простерла руки к избраннику и, завывая наподобие мхатовских актрис, начала декламировать:

– Как ты пришел, скажи мне, и зачем?..

Стена и высока, и неприступна…

Ты вспомни только, кто ты!.. Смерть тебе,

Коль здесь тебя мои родные встретят!

– Может, мне лучше уйти? – жалобно вопросил Саша. – Неудобно.

– Читай! – приказала Галина.

– На легких крыльях страсти через эту

Я стену перенесся… Удержать ли

Любовь преградам каменным?.. Она

Что может сделать, то и смеет сделать;

И не боюся я твоих родных![14] –

вяловато, но громким, поставленным актерским голосом ответил Саша.

Тетка Надежда стукнула кулаком в дверь и завопила:

– Распишитесь сначала, бесстыжие!

* * *

Шла репетиция сцены «у балкона».

Галина стояла на двух больших кубах, обозначавших балкон, и с болью смотрела на усилия своего возлюбленного. Саша не тянул… он форсировал голос, злоупотреблял жестом, отбегал от балкона, снова возвращался к нему, закидывая голову, в общем, играл «трагедию».

Мрачный Арсеньев, спустившийся так низко в кресле, что его почти не было видно за режиссерским столиком, давно уже смотрел не на сцену, а в пол.

Саша закончил чтение монолога. Тяжело дыша, раскрасневшийся и донельзя довольный собой, повернулся к главному режиссеру:

– Как, Михаил Георгиевич… что скажете?

– Перерыв, – выполз из кресла Арсеньев.

У выхода из зала он повернулся. Начальник режиссерского управления встал, ожидая указаний, и указание последовало:

– Вводите Панкратова!

– И Андрееву! – крикнула с кубов Галина.

Арсеньев согласно кивнул:

– И Андрееву, разумеется.

– Разве я плохо играл? – кричал Саша, смачивая полотенце. – Что ты молчишь? Плохо?

Он с остервенением стирал с лица остатки «романтического» грима.

– Тебе надо работать, Сашенька, очень много работать! – пыталась успокоить его Галина.

– Разве я не хочу работать? – вскричал Русаков.

Дверь в гримуборную отворилась, и появившаяся голова Таисии трагическим шепотом спросила:

– Ну можно уже? Народ же ждет!

– Закрой дверь! – заорал Русаков.

Таисия поспешила выполнить просьбу.

– Пожалуйста! Я готов работать сутками! Но он же меня выгнал после первой репетиции! Это как тебе? Это работа? Вот посмотришь, с Панкратовым он год будет репетировать! Два! Сколько надо, столько и будет! А меня после первой же репетиции! И ты мне после этого говоришь – работать! – передразнил он Галину.

– Хочешь, я с тобой буду репетировать? – предложила Галина. –