Салтыков - Сергей Мосияш

В штабе шведского командующего Будденброка было невесело. Фридрихсгам, где находилась армия, в сущности, был главным оплотом шведской армии. Крепости Нейшлот и Тавастгуст, имевшие маленькие гарнизоны, в счет не шли.

Главный бой русской армии должен был дать корпус Будденброка. Но русские, взяв крепость Вильменстранде, не решились идти на Фридрихсгам. Молодой генерал Будденброк, презиравший «русских медведей», отчего-то решил, что огни испугались именно его и оттого увели войска в Россию.

Прибывшему из Стокгольма главнокомандующему Левенгаупту он так и доложил:

— Русские испугались и ушли восвояси.

— Вы не пытались помочь коменданту Виллебрандту? — спросил Левенгаупт.

— Отчего же? Я отправил к нему отряд Врангеля. Он так спешил, что не взял с собой даже пушек: И это было его ошибкой. Будь у Врангеля пушки, Вильменстранде бы устоял.

— Но ведь и у Виллебрандта были пушки?

— Очень мало. Всего шестнадцать.

— А сколько у вас здесь?

— У меня девяносто пушек, и, если б русские сунулись сюда, от них бы только клочья полетели.

— М-да, — вздохнул Левенгаупт. — Однако вот не сунулись же.

— Я же говорю, струсили.

— На сейме нас упрекают за нерешительность. Что вы на это скажете, генерал?

— Им там, сидя в мягких креслах, это легко говорить. У меня всего семнадцать тысяч, что мне с ними, на Петербург идти прикажете?

— Вот и я им говорю, дайте нам пятьдесят тысяч солдат, и Петербург завтра же будет в наших руках.

Если в начале войны, даже после потери Вильменстранде, Будденброк был настроен оптимистично и только на победу, то, перезимовав с армией во Фридрихсгаме, он несколько подрастерял боевой дух.

Любая армия, предназначенная для боя и войны, от долгого безделья начинает разлагаться, терять дисциплину и заодно свой профессионализм. Корпус Будденброка не стал исключением.

От холода и вечной сырости в промозглых землянках среди солдат начались болезни, кроме простудных донимали их поносы. От безысходности многие начали дезертировать, дисциплина пала настолько, что нередко солдаты отказывались выполнять приказы офицеров.

Будденброк надеялся, что с наступлением тепла вернется в армию боевой дух и восстановится дисциплина. Однако этого не случилось. Оттого-то и невесело было в его штабе, когда вновь там появился главнокомандующий Левенгаупт. На этот раз Будденброк был хмур.

— В чем дело, генерал? Схоронили тещу? — полушутливо спросил его Левенгаупт.

— Хуже, ваше сиятельство, мы схоронили дисциплину. А без дисциплины армия превращается в стадо. Нынче я не берусь предсказывать исход кампании.

— Что так мрачно?

— У меня идет повальное дезертирство, ваше сиятельство, особенно из финских полков. Мерзавцы убегают, унося с собой и оружие.

— Но это же так просто пресечь, генерал. Надо их ловить и вешать перед строем. Не расстреливать, а именно вешать. При повторном побеге четвертовать.

— При повторном, ваше сиятельство? — переспросил с горькой усмешкой Будденброк. — Повешенный вряд ли еще раз убежит.

— Ах да, генерал, — смутился Левенгаупт. — Извините, оговорился.

Совет главнокомандующего уже на следующий день был принят к исполнению. Трех бежавших финнов поймали в скалах, привели на площадь города, согнали туда жителей и солдат, наскоро соорудили виселицу и повесили беглецов.

— Вот как надо, генерал, — сказал поучительно Левенгаупт, начиная собираться в обратный путь в столицу.

А чтоб его этот отъезд не был воспринят как дезертирство, сказал, вздохнув:

— Прямо хоть разорвись! И сейм веди, и командуй армией.

И, уже находясь на палубе корвета, наказывал стоящему на берегу Будденброку:

— Так и держать, генерал. Строже, как можно строже с ними. К началу боев я ворочусь.

Корвет ушел на вест, унося в Стокгольм главнокомандующего, а Будденброку на следующее утро сообщил адъютант: