Львиное Сердце - Бен Кейн

– Джон, этот щенок, не обрадуется твоему предложению, но мой господин отец сочтет его правильным. – В голосе Ричарда прозвучала печальная нотка. – Из двух его сыновей только я способен править. Вопреки своей слепой любви к Джону, отец просто обязан это видеть.

Даже теперь какая-то часть его существа желает примирения с Генрихом, решил я.

– Надеюсь, так, но я обеспокоен, – заметил Филипп сочувственно. – Почему Джон не принял крест, как ты или твой господин отец? Или как я? Есть только одно разумное объяснение: Генрих намерен сделать своим преемником Джона и возложить на него заботы по управлению королевством на время участия в Крестовом походе.

Ричард не ответил, но спина его напряглась.

Правдив ли был слух, не знаю, но Филиппу удалось нанести укол в самое уязвимое место. Шатору и прочие замки в Берри мало что значили для герцога. Как и Керси с его тысячью марок. Даже Крестовый поход казался чем-то незначительным в сравнении с тем, что пять лет спустя после смерти Молодого Короля Ричард не был провозглашен отцовским наследником. Вот что было для него по-настоящему важно.

Припомнив, с каким злорадством Филипп наблюдал за ссорой герцога и Генриха в Шатийоне, я обеспокоился, как бы страстное желание Ричарда не довело его до предательства.

Я поделился своими мыслями с де Дрюном, которому голова на плечах служила не только ради красоты. Жандарм фыркнул, а когда я недоуменно посмотрел на него, сказал:

– Герцог не с последним дождем на эту землю упал, Руфус. Филипп ведет свою игру, это верно, но и наш хозяин тоже. Да меня скорее в сонм святых возведут, – он молитвенно сложил руки, – чем он женится на Алисе.

Я рассмеялся. Больше ничего не оставалось, и к тому же, напомнил я себе, Ричард знает, что делает.

Фиц-Алдельм не успел присоединиться к нам до того, как мы въехали в Бонмулен. Раз герцог вспомнил о его отсутствии, но потом, поглощенный неотложными делами, больше не заговаривал о нем. Я тоже не сильно задумывался на этот счет – погода, пока мы ехали, все ухудшалась. Звонили шесть, когда мы, промокшие и озябшие, добрались до аббатства, где должно было состояться совещание. Пространство перед монастырем заполняли кони и люди: Генрих и его свита уже прибыли.

Появился Фиц-Алдельм и громко извинился перед герцогом. Накануне его разбила лихорадка, и монах-лекарь, осмотревший его, посоветовал воздержаться от путешествия. Теперь он совсем здоров. Ричард махнул рукой и спросил, нет ли ответа на письмо, переданное через Фиц-Алдельма королю. Мой недруг с сожалением покачал головой, и оба заговорили о предстоящей встрече.

Я соскочил с Поммерса, намереваясь пойти в дом для священников, назначенный местом встречи. За время пути мы обговорили это с де Шовиньи и Овейном. Хотя перемирие действовало, мы не доверяли Генриху. Недружелюбные взгляды, которыми встретили нас, укрепили наше желание загодя ознакомиться с полем боя, если вдруг дойдет до драки.

Хлопнула закрывающаяся дверь, и я повернул голову. Изумление охватило меня. Из помещения, служившего, по моим представлениям, монастырским инфирмарием[17], вышел не кто иной, как Джон, брат Ричарда. Это была та самая дверь, из которой появился минуту назад Фиц-Алдельм. Не было и речи о том, что Джон тоже болен, – он выглядел свежим, как форель, довольным, как кот, свернувшийся у очага зимней ночью, и наш приход нисколечко его не смутил.

Они с Фиц-Алдельмом разговаривали, решил я, и предчувствие чего-то недоброго шевельнулось внутри. Вызванный к герцогу, я задвинул эти подозрения поглубже, не поразмыслив о них так, как следовало.

Генрих не показывался. Вскоре мы узнали, что он захворал и прибыл в Бонмулен на носилках, а не верхом на коне, как подобает королю. Но он примет участие во встрече, настаивал его гонец.

– Пусть будет здесь к девятому часу, – заявил герцог, не проявляя никакого беспокойства за отца. – К тому времени я обогреюсь и обсохну, а также успею набить брюхо.

Филипп согласился, гонец поклонился и вышел.

После встречи с дородным аббатом, благословившим как Ричарда, так и французского короля, келарь проводил нас в западное крыло, где находились комнаты для гостей. Герцогу показали его палаты. Нельзя было не заметить двух рыцарей, охраняющих вход в следующую по коридору комнату. Тревожило то, что именно сюда удалился Генрих после своего приезда. Монахи понятия не имеют, что стоит на кону, подумалось мне. Поместив у дверей Овейна и еще одного рыцаря, я вместе с герцогом вошел внутрь. За стеной послышался лающий кашель, и Ричард нахмурился.

– Он в самом деле болен.

Я кивнул.

– Старый дурак. Надеюсь, мозги не оставили его вместе со здоровьем.

За годы раздора Ричард, похоже, дошел до полного бессердечия по отношению к отцу. Я перемолвился парой слов с Филипом, готовившим для нашего господина новую одежду, затем вышел в коридор, где стояли Овейн и его товарищ.

Вид у обоих был сердитый.

– Обмениваются мнениями, – шепнул Овейн, указав взглядом на рыцарей Генриха.

– Какого рода?

– Говорят, что герцог – предатель. – Овейн замялся. – И что они с Филиппом не просто спят в одной постели.

Юная половина моей натуры тут же извлекла бы меч и потребовала извинений, но совещание было важнее пустых оскорблений. Я обуздал гнев, но прежде, чем идти осматривать дом каноников, требовалось убедиться, что здесь не прольется кровь. Я решительно направился к королевским стражам, держа руки подальше от эфеса меча.

И все равно оба схватились за оружие.

– Ближе не подходи, – предупредил один.

– Ваш господин король осведомлен, в каких выражениях вы говорите о его старшем сыне? – спросил я. Лица их тут же сделались смущенными, и я продолжил: – Я позабочусь, чтобы он услышал их от герцога лично. Если только… – я дал угрозе повиснуть в воздухе, переводя взгляд с одного на другого, – вы не будете держать свои длинные языки за зубами.

Пристыженные, они пробормотали, что так и поступят.

Я вернулся к Овейну с широкой усмешкой.

– Отличная работа, – сказал он.

Ведомые аббатом, Филипп и Ричард вошли в дом каноников под звон колоколов, отбивавших девятый час. Каждого сопровождала дюжина рыцарей в полном облачении. Я состоял в отряде Ричарда наряду с Овейном, де Шовиньи и восемью прочими. Фиц-Алдельм, чтоб его черт побрал, был