Тума - Захар Прилепин

Выглянула с землянки недовольная Фроська: муж так и не пришёл в ночи, спала без пригляда с дитём в утробе.

– Где сечевики-то легли? – спросил у брата Степан, заметив Фроську.

– Да кто где… А и разбрелись по Черкасску многие… Корнила сердится, когда они бродят повсюду. Вчера, видел, выходил на свой крылец, глядел сюдой. А к нам не пошёл… Сторонится черкас.

Братья помолчали.

– Чего Боба сказывал? – спросил Степан.

– Сказывал, как ходил бунтовать королевский казачий реестр… – вспомнил Иван, и с неожиданной охотой стал пересказывать: – Король шляхетский направил казачий реестр бить взбунтовавшихся хохлачей. Атамана хохлачей звать Богдан, прозвищем Хмель. Батька наш помнит такого, видывал его. Богданка тот тайно заслал самых говорливых хохлачей в реестровые полки. И Боба был средь тех говорливых, и Демьян. И в одну ночь Раздайбеда с Бобою, да с иными говорливыми, – переманили на сторону Хмеля реестр, весь полк. А поутру казаки всех своих реестровых атаманов порубали и потопили. И к Богданке ушли.

Степан онемел, поражённый.

– А вчера не сказывали за то, – вспомнил.

– А как за то расскажешь, Стёп? – поделился Иван, и приподнял винную бочку, качая её на руках: заплещется ли на дне. – Ты рассуди: одно дело – бить жидов да шляхту ляшскую. То привычная забота казачья. А другое дело – загубить свою старшину… Отчего ж, сам помысли, Корнила на сечевиков так глядит? Он заране всё за них догадался.

Степан огляделся по сторонам.

– Да поставь ты бочку, Иван, – попросил.

Иван поставил, но только затем, чтоб поднять с земли две серебряных чарки и, щёлкнув, отряхивая друг о друга, дать в руки Степану. Заново взялся за бочку – и ловко разлил в чары остатки.

Головокружительно пахну́ло хлебным вином.

– …Мевлюдка! – позвал, не оглядываясь, Иван. – Найди, что ли, рыбки, а то яблочка… Неси, чего сыщешь… – толкнул Степанову чарку, тут же выпил и, не выдыхая, зажмурился.

– Ты не задумал ли за сечевиками идти? – спросил Степан, глядя брату в чёрную, в мелких колечках, задранную бороду.

– А вроде и кличут за собой… да, скажу, неусердно… – без голоса ответил Иван, и, наконец, медленно, через губы, выдохнул. – Им пока с татарами, как поглядеть, способней. Татаров назвали и с ыми сами ляха бьют, дай боже. У черкасов в одном полку казаков может быть поболе, чем на всём низовом Дону во всех наших городках… У них и свои сечевики не все встали на рать, а многие в Сечи сидят, дожидают… А те, что до нас прибыли, Раздайбеда с Бобой, – те ж разведать пришли: ведаем ли мы о чём, не ведаем, замышляем ли чего…

Степан глядел вопросительно: поясни.

– Не сбираемся ли татар крымских бить, с коими хохлачи в мире теперь, – сказал Иван, и сбавил голос: – И не погонит ли нас государь-батюшка пособить королю посполитному и смирить сечевиков…

– Да ну как такое, чего ты, Иван!.. – не поверил младший брат, косясь на Матрёну, подметавшую возле база.

– Вот и я Бобе твержу: чего наговариваете… А сечевики – они ж никому не верят. Так заплетут хвосты, что и сами выпутаться не могут… Пей.

Степан покачал вино. Опрокинул – как огонь проглотил.

В голове поплыл блаженный гул.

Мевлюд подоспел: по блюду катались тёплые варёные яйца. То не татаровых рук было творенье, а Матрёна поспела – оттого, что яйца оказались почищены и посолены, а возле яиц – накрошена, и тоже посолена, холодная индюшатина.

– А на круг к нам пойдут хохлачи с челобитьем? – спросил Степан, облизываясь.

– Мыслю так, Стёп: не будет круга по делам тем. Кремлёвские бояре писали до наших старшин грамотки. И в грамотках тех сказано, что у нас с ляхом мир, и донцам положен запрет на брань шляхетскую ходить. Помеху хохлачам в бунте их не чинить, однако и не путаться там, промеж ляхов и крымчаков.

Степан набрал в горсть побольше индюшатины, и с остервенением, наскоро, сжевал.

– И чего хохлачи?.. – спросил.

– Чего дале задумали? – одним глазом глянул на брата Иван, одновременно отдавая Мевлюду свою чарку и вынимая у Степана из рук его; кивком велел татарину найти ещё вина и вернуть чарки наполненными. – А теперь покатилося у них… Ляшье войско – побили, и к самому Киеву пришли. И дале Киева хотят иттить. И всё шлют королю письма: верни вольности, все, что просим, – а то не будет нам, хохлачам, преграды.

– Докуда иттить хотят? – спросил Степан, шмыгая носом.

В груди его клокотало восхищение: и сечевиками, и вином, и всей утренней благостью вокруг.

Иван пожал плечами:

– Пока не упрутся… – Он вдруг наклонился к самому уху Степана: – А не чудо ли, Стёп? Что, ежли засаднило невтерпёж… то и короля, значится, можно… как яблоню трясти?

Сечевиков в тот же день собрали у войскового атамана Осипа Колуженина.

О чём они там гуторили, никому не досказали.

И Раздайбеда, и Боба, и все их хохлачи, выйдя от атамана, сразу отбыли с черкасского городка.

Казачий разъезд во главе с Корнилою, на паром усадив их, спровадил.

….Иван в празднестве останавливаться не пожелал.

Ушёл, как по неотвязному делу, на базар.

Вернулся не один, а с козырными друзяками – с Буданом Федькой, Ванькой Черноярцем, Серёгой Кривым.

Сам, обняв, тащил клеть. В клети таращился, вцепившись когтями в решётку, взъерошенный краснохвостый попугай. Иван купил его у османских торговцев – и тут же дал ему прозванье Клювак.

В сенцах нового, с недокрытой крышей, куреня грохнул клеть на пол; попугай, размахивая крыльями, потешно завопил. Не стесняясь товарищей, поцеловал Фроську в губы и, в зад подтолкнув, велел накрывать.

Сквозняки гоняли по горнице стружку и камышовый сор.

Уже стоял свежевыструганный стол, и при нём – чудесно пахнущие древесной свежестью лавки.

На стене красовался персидский ковёр, увешенный оружьем.

Фрося упросила Чертка повесить в горнице венецианское зеркальце. Каждый казак, входя, заглянул туда, как в шкатулку.

Явились следом молчаливый Якушка, носивший теперь материнское прозванье Говорухин, на правах Фроськиного брата – Митроня Вяткин, и его товарищ Фролка Минаев.

…скоро уж загудел разговор, зазвенело чарками застолье.

Ели варёную стерлядь с огромного подноса.

…к Фросе, расслышал Степан спустя час, тоже явились гостьи. Вели в сенях свои бабьи разговоры, пили кофий, закусывали селёдкой.

– И сюдой тащи селёдки, Фроська! – кричал Иван, подмигивая Кривому. – Съядите всю!..

…и минуты не прошло, как жена, потупив глаза, явилась с блюдом, а на нём – жирными кусками порубленная сельдь.

Едва вернулась в сенцы – тут же раздался Фроськин грудной, как бы взмывающий смех: прежде она никогда так смело не заливалась.