Тума - Захар Прилепин

Намазанные салом от гнуса, ещё пахнущие диким чесноком – закусывали им с утра вчерашнюю зайчатину, – Иван со Степаном с час шли по следу.

…совсем уж были близки, когда кабан, расслышав их, понёсся и, без надежд догнать его, гинул в чаще.

Иван обозлился, как он один умел, – и на секача, обманувшего их, и на Степана заодно.

– Не будет нонче удачи, помяни моё слово, Степан, – твердил; «Степаном» старший брат звал его в закипающем настроении.

Направились к донской притоке – умыться, а затем, бог даст, добыть в камыше иного зверя.

По пути встретили заросль черешни; посидели там, лакомясь.

– Знаю тут сход к воде… – сказал, наконец подуспокоившись, Иван. – Добрый бережок… Три версты до брода.

Молча, скорым шагом направились туда.

Степан шёл кривой тропкой вослед за старшим братом.

Уже слышался запах воды, как Иван, махнув рукой, рухнул наземь, и Степан, тут же всё поняв, за ним.

…подполз ближе.

Иван, лёжа, скрипя зубами, заряжал свой самострел.

К той стороне неспешно подходили ногаи.

В бараньих тулупах мехом наружу и в бараньих шапках, на берегу стояли три первых всадника.

Конский топот нарастал.

– С полсотни… О трёх конях все… – определил, вслушиваясь и обкусывая губы, Иван.

…скоро явились и остальные, собранные на поход.

Один был в шапке из куньего меха, в суконных полосатых штанах, в лёгкой кольчуге, сабля в изукрашенных ножнах: мирза. Длинноногий, стройный, что среди ногайцев случалось редко. Говорил со своими людьми, не поворачивая головы. Отпустил повода – и каштановый конь его тронулся к воде.

Различимо было, что конь подкован бычьим рогом, нашитым на ногу тонким ремнём. Все же иные ногаи были, как обычно, на конях неподкованных.

Иван, не меняясь в лице и лишь едва-едва цепляя нижней губой ус, целил из самострела.

– Стрельну, Стёп, – сказал спустя минуту, как бы спрашивая, но при том и утверждаясь.

– Задувает, Вань… – сказал Степан.

Иван дважды вдохнул и выдохнул носом, раздумывая.

Всадники ещё прибывали. За прибрежным камышом и кустарником не все были видны, но, должно быть, теперь их стало уже до сотни.

Братья, ничего не говоря, знали: если в ответ на выстрел ногаи решатся идти через реку, то Степан с Иваном побьют их много. Но потом, должно, порешат их самих.

…хотя, чтоб идти через реку, ногаям придётся спешно уходить вниз, к броду…

…либо здесь спешиваться – и вплавь…

…и взбираться на высокий берег…

…братья же тем временем могут уйти по кабаньим следам в хмызняк…

– Стрельну, Стёп, – повторил Иван.

Конь мирзы, будто дразня, зашёл в воду ещё дальше.

Степан отчётливо видел усы, крутой лоб, изъеденные оспой щёки набольшего ногая.

В лоб мирзы ударила стрела.

Ушла глубоко, до самого затылка.

Кунья шапка слетела в воду.

Сам он, бритый наголо, повис на стременах.

С оперенья стрелы закапало в реку.

Не выказав испуга, ногаи засвистели, завизжали; вмиг полетели во все стороны стрелы.

Несколько из них бросились к мирзе. Перекинули на другую лошадь.

Иван со Степаном, не шевелясь, глядели.

Стрелы утыкались в траву – и рядом, и дальше, и совсем в стороне.

Молодой ногай, не покидая лошади, нырнув всем телом вниз, схватил несомую течением, утопающую шапку мирзы. Махом извлечённая куница, махнув мокрым хвостом, раскидала веером вспыхнувшие брызги.

Остальные уже разворачивали лошадей и уходили прочь за камыши и кусты – туда, откуда пришли.

…минута прошла – и на берегу не осталось никого.

Иван перевалился на спину и поднял руку вверх: ладонью к солнцу. Рассматривал то ли свои персты, то ли растёкшееся по небу светило промеж них.

X

…глядя на звезду, вспоминал.

«…когда двадцать один год было мне, Господи, ходили на поиски в море Чёрное, и было нас девятьсот человек, и шли на двенадцати стругах… И пришли в город Каменный Базар близ Синопа. И там была рубка, и лишил я живота старого янычара, рассёк грудь ему саблей. И умирал он с русским словом на устах, позвав не Аллаха, а Исуса…»

«…и брали там дом богатый, из коего шла по нам пальба, и сгибли тогда четверо казаков. И начали мы палить со всего наряду, и дом взяли, и побили там всех людей, и слуг сгоряча побили, хотя слуги те кричали русской речью и ружей при себе не держали. Выходит, томились тут в полону. Однако ж слугам тем не поверили мы, оттого что, разорвав на одном платье, увидели синяк на плече, а другим платья уже не рвали, а зарубили не глядя…»

«…и в тот поход брали ясыря много, а кто из ясыря был переранен, тех казаки перерубили, ставя себе руку на удар и со смехом выглядывая, как люди расстаются с животами, и слушая, о чём молят. И не все кричали на турском, а кричали на всяких наречиях.

Прости мои очеса, Господи, что видели то непотребство, и жалости не ведал, как и к нам её не являл никто с первого дня моего на земле твоей, Спасе…»

«…и в том же поиске, на возвратном пути, взяли три османских корабля с грузом пшеницы, а в пшенице той прятался купец богатый, едва не задохшийся. И сказывали нам под пыткой османские людишки, что успел тот купец проглотить драгоценные каменья при наплыве казаков. И вспороли тогда ему брюхо, и вырезали те драгоценности. А я держал его, и взывал купец к святой Марии. Прости мои очеса, Спасе, что видели то непотребство.

И с кишками наружу бросили того купца за борт, а он тогда ещё не испустил духа, и от боли стал омрачён. Вода была прозрачна, и кишки его раскрутились вниз в долгую длину, будто он был репою, и вытянул корень, и всё барахтал ногами, и елозил под брюхом руками, вбирая кишки назад, оттого что видел, как их щекочут многие рыбы…»

«…и средь галерных гребцов был сечевик, и возрадовался, что волю обрёл, накладывал крест на себя и славил истиннаго Бога. Да скоро его разглядели, узнав, что был он средь азовских людей на стенах, и Аляной его тогда видал, и с ним лаялся из плетёного тура, как ходили мы приступом. И схватил его Аляной за ус, крича: “Свидалися, браток, дай обниму!”. Хохлач же божился, что Аляной путает его. Атаман же велел срубить того побасурманенного хохлача. Аляной был поранен в руку, и не мог, и срубил его я, Спасе. Черкас же просил помолиться перед казнию, а я ссёк ему главу и за