Атаман - Валерий Поволяев

Запах моря, пространства, ветра, чужих земель, которым всю жизнь были пропитаны мореплаватели, теперь не был в почете, в почете был дух мадагаскарского «эланго-эланго» — самого дорогого и стойкого цветочного масла в мире, и лаванды, растущей на полях Нормандии.

В сквере Невельского по вечерам играл оркестр Флотского экипажа, и туда на «променад» ходили принаряженные матросы, которых отпускали на берег до двадцати двух ноль-ноль, себя показывали, наивных круглоглазых барышень высматривали, чтобы завести любовь, широкую и бурную, как море, а те, кому было невтерпеж, сразу бежали на Миллионную улицу, где можно было найти вое — и выпивку с закуской, и бабу с задом, напоминающим тендер паровоза, и опиум, чтобы, покурив, забыть эту отвратительную жизнь, нищету и боль.

Причем поодиночке старались не ходить, иначе можно было получить удар заточенным напильником в бок от какого-нибудь гопника. Поэтому матросы старались держаться кучно, и крик «Полундра, наших бьют!» мигом срывал иного моремана с задастой бабы, и он, наматывая на кулак ремень, немедленно мчался на зов. А если «клеши» брались за ремни, мало кто мог устоять. Не тянули гопники против матросов, но форс старались держать, внушали обитателям Миллионной улицы: «Матросы пришли и ушли, а мы тут были всегда и всегда будем!»

Иногда Писарева тянуло зайти на Миллионку. Сергей Артамонович, случалось, долго стоял в прихожей около зеркала и рассматривал свое отражение, мял пальцами лысину и выдергивал из носа торчащие жесткие волоконцы — прикидывал, удобно ему посетить Миллионку или неудобно? По всем статьям выходило, что неудобно — совсем не того полета он птица, и Писарев сокрушенно вздыхал, оглаживал лицо медленными округлыми движениями и с сожалением отходил от зеркала.

Зато в остальном Писарев мог позволить себе что угодно. Мог снять номер в отеле с видом на бухту Золотой Рог, наполнить ванну шампанским, загнать в нее двух, а то даже и трех симпатичных певичек и устроить себе праздник на всю ночь, мог отдать повару собственные перчатки и велеть зажарить их с луком, гренками, сыром и подать к столу в фарфоровых тарелках с грибным соусом, мог купить безлюдный остров в двух милях от берега в населить его русалками — деньги на это у Писарева были... И свои собственные имелись, и Вринер, щедрый хозяин, очень неплохо платил, и атаман Семенов отваливал червонцы не считая — именно золотые червонцы, не бумажные, — не мелочился...

Атаман Семенов просил немного — держать его в курсе того, что поделывают братья Меркуловы, чем дышат, что едят, на чем ездят, где бывают, как отзываются о нем, не шлют ли куда подметных писем и не ведут ли двойной игры. Писарев в посланиях честно рассказывал атаману обо всем, что видел — рассказывал и о том, что на Приморье сосредоточены интересы не только милой сердцу атамана Японии, но и Америки. А это значит, что стычка неминуема: американцы ничего не пожалеют, чтобы укрепиться на здешней земле, японцы постараются им не уступить.

Семенова это донесение не встревожило, и Писарев, который, зная крутой нрав атамана и побаиваясь его, неожиданно обнаружил: а атаман-то копает совсем неглубоко...

В руки Писарева попали документы, принадлежавшие нефтяному акционерному обществу «Итокорада»: справки, донесения инженеров, проводивших буровые работы на севере Сахалина, в Луньском заливе и Москальво, и он аз этих документов понял: нефть на Дальнем Востоке есть немалая. Промышленная.

Несколько раз подряд прочитал он эти бумаги и невольно облизнулся: дали бы это в руки ему... Стали понятны причины толкотни, устроенной японцами, — они хотели закрепиться на Дальнем Востоке окончательно и воспрепятствовать появлению здесь американцев, хотя те уже загнали сюда фирму «Синклер». Русские же купцы, привыкшие сшибать копейку даже на продаже теплых конских яблок и дохлых мух, разбились на два лагеря: один примкнули к японцам, другие — к американцам.

Перевес все-таки оказался на стороне японцев — они загнали сюда свою армию, гостям из Штатов доставлять армию в эти края долго и дорого — достаточно того, что они получили по физиономии на Русском Севере, в Мурманске...

Писарев отправил на имя атамана донесение, в котором изложил «нефтяной вопрос», а заодно и усомнился: такие уж агнецы Божьи братья Меркуловы, те ли они, за кого себя выдают?

Вечером он собрался повеселиться. Пароходом из Китая прибыли актрисы странствующего цирка-шапито — девушки гибкие, как кусок тонкого каучука, большеглазые, нежные, ошалевшие от приставучих узкоглазых китаезов. Вывший штабс-капитан отстрелил актрисочек опытным взглядом и через несколько мгновений оказался около них. Дамочки были притихшие — значит, не в себе, понял Писарев.

— Чем могу быть полезен? — спросил он.

Одна из циркачек — белокурая, голубоглазая — подняла голову, поинтересовалась устало:

— Во Владивостоке есть извозчики?

— Как и в прошлые времена, мадам. — Писарев по-офицерски щелкнул каблуками.

— Мадемуазель, — поправила его белокурая.

Писарев с сомнением глянул на нее: в таком возрасте и — мадемуазель?

— Пардон! — произнес он небрежно, наклонил голову, оценивал, оглядел девушек, ощутил, что внутри у него зажегся некий торжествующий огонь, улыбнулся — белокурую он уже «раздел» донага, она была то что надо — в его вкусе. — Похоже, вы давно не были в России?

— Четыре года.

— Это большой срок. Сейчас иногда все меняется за два дня. Вы не видели самого страшного...

— Слава богу!

— Мой мотор — к вашим услугам! — не стал дальше тянуть резину Писарев.

— У нас — цирковой реквизит.

— Найдем место и для реквизита.

Вечером он принимал у себя белокурую одесситку Оксану, гимнастку, выступающую под куполом цирка без страховки, и ее подругу Елену. На столе стояло французское шампанское «Мадам Клико» и «Мум», экзотические фрукты громоздились в двух вазах, в подсвечниках, потрескивая, горели свечи.

Оксана потянулась к одной из свечек и пальцами, не боясь обжечься, сняла нагар. Свечка продолжала трещать.

— Не к добру это, — сказала она.

— Почему так считаете?

— Есть примета: раз трещат свечи, значит, произойдет что-то недоброе.

— Я человек везучий, — произнес Писарев неожиданно хвастливо, — ни в одной из передряг не увяз, из всех благополучно выскочил.

Оксана потянулась ко второй, отчаянно трещавшей свече, аккуратно сощипнула с фитиля отгоревший кончик. Пламени прибавилось. Свеча стала трещать еще сильнее.

Через десять минут в дверях звякнул колокольчик — Писарев встрепенулся, брови на округлом, внезапно покрасневшем лице его вопросительно подпрыгнули.

— Это кого же леший к нам несет? — Он встал, одернул бархатную домашнюю тужурку, на гусарский манер расшитую шелковыми галунами. — Впрочем, я жду посыльного от генерал-лейтенанта Семенова Григория Михайловича.

Решительно и одновременно важно открыв дверь, он на лестничной площадке увидел двух хорошо одетых господ в котелках, с дорогими тростями,