Нюрнбергский процесс глазами психолога - Густав Марк Гилберт

— Что он ясно и недвусмысленно доказал суду, какой он глупец и фанатик, — ответил я.

— Знаете, мне кажется, он так ничему и не научился и все продолжает оборонять свой антисемитизм, хоть ему и грош цена на сегодняшний день.

Мы продолжили разговор на эту тему. Ширах однозначно дал понять, что в том, что касалось Штрейхера, последний не успокоится никогда. Я придерживался того же мнения и заверил своего собеседника в том, что лишь разумному человеку, попавшемуся в свое время на удочку антисемитизма, однако впоследствии окончательно убедившемуся в безумии расовых предубеждений, доступно в полной мере осознать всю лживость и беспросветность этих догм. Именно это Шираху и хотелось услышать от меня.

Ширах твердо убежден в том, какую роль антисемитизм сыграет в будущей Германии. И если он будет и дальше хранить молчание, то немецкая молодежь расценит это, как молчаливое подтверждение его прежних убеждений; но если он заявит молодежи о том, как ее обманули, то немецкая молодежь на века похоронит идеи антисемитизма. На это я заявил ему, что единственный способ хоть как-то выправить сделанное им раньше — говорить на языке правды с немецкой молодежью, откровенно признавая, что Гитлер предал се. Я подчеркнул, что история и немецкий народ никогда не будут считать политических проходимцев типа Геринга истинными и честными патриотами Германии, в этом смысле куда больше шансов у Шпеера, который, осознав, что Гитлер обманул немецкий народ, ушел в оппозицию Гитлеру. Мои слова, как мне показалось, произвели на Шираха глубокое впечатление.

Камера Риббентропа. Риббентроп поставил меня в известность о том, что до сих пор испытывает затруднения с речью, что, впрочем, не помешало ему обрушить на меня целый водопад своих прежних замусоленных аргументов и объяснений: они совершили большую ошибку, проиграв эту войну; они не нарушали Мюнхенского соглашения; от Гитлера всегда исходила некая магическая сила — он, Риббентроп, хотел бы, чтобы полковник Эймен устроил Гитлеру перекрестный допрос, вот тогда стало бы ясно — кто кого; он, Риббентроп, никакой не антисемит — имел друзей среди евреев; он был лишь членом правительства, состоявшего из антисемитов, посему не имел ни малейшей возможности проводить просемитскую политику; обвинением был предъявлен ряд документов, доказывающих его вину в раздувании антисемитизма и развязывании захватнической войны, однако он уверен, что при желании обвинение могло бы подыскать и такие документы, которые служили бы доказательством и прямо противоположного.

Потом меня ожидал сюрприз — Риббентроп принялся утверждать, что Америка 150 раз за последние 150 лет применяла вооруженные силы для подавления сопротивления. Где он откопал подобную чушь, так и осталось неясным. После этого Риббентроп поинтересовался реакцией на рассмотрение его дела. Ничего утешительного в этой связи я ему сообщить не мог…

Риббентроп считал со стороны Гизевиуса непорядочным выставлять на всеобщее обозрение столь нелицеприятные подробности из жизни других немцев, он желал знать, что было бы, если бы какой-нибудь американец стал бы утверждать подобное о своих собратьях — американцах. Я заверил его, что мне, без всякого сомнения, было бы весьма неприятно, если высказывания одних американцев в отношении других оказались бы горькой правдой, однако отнюдь не убежден, что сознательное замалчивание способно выправить положение дел. Я спросил его, что он думает по поводу скандала. Риббентроп повторил, что не к лицу немцам отзываться о других немцах таким образом.

Камера Шахта. Шахт сообщил мне, что все, кроме Шпеера, озлобились на него, однако он этому особого значения не придает, поскольку все они — кучка преступников.

— Стоит только приглядется к этому ничтожеству Штрейхеру, и вы поймете, что за люди до последнего момента окружали Гитлера! Боже мой! Этот Гитлер понятия не имел ни о чести, ни о приличиях, ни о достоинстве. Допустил до власти всякую накипь, а порядочные люди вынуждены были сидеть сложа руки, если не желали оказаться в числе ликвидированных.

29 апреля. «Дер штюрмер»

Утреннее заседание.

Штрейхер попытался доказать, что отдавал приказы о разрушении синагог, исходя из чисто архитектурных соображений. Он признал, что направленные против евреев выступления 10 ноября 1938 года не были спонтанными, а являлись частью заранее спланированной Геббельсом акции, о которой был поставлен в известность и он сам. Гиммлер, Ширах и другие в письменном виде заверили его в своей поддержке, когда над «Штюрмером» сгустились тучи. Будучи антисемитом, он, разумеется, никак не был заинтересован в том, чтобы писать о талантливых представителях еврейского народа.

В перерыве Штрейхер снова уселся на скамью подсудимых и, словно в ожидании аплодисментов, осмотрелся. Но видел перед собой лишь спины остальных обвиняемых. Наконец к нему обратился Риббентроп, сказав, что если он желает высказаться, то пожалуйста — он, Риббентроп, никогда не был фанатиком-антисемитом.

Позже Розенберг надавил на него, желая добиться от него признаний, как евреи-писатели ополчились на нацистский режим и что разделявшие точку зрения нацистов писатели имели право отплатить евреям той же монетой. (Розенберг безуспешно пытался подобным же образом обработать и других обвиняемых, которых суд уже заслушивал, но Штрейхер был единственным, кто обещал непременно упомянуть об этом.)

В ходе дальнейших показаний Штрейхер признал, что отвечал за все выпуски «Штюрмера», в том числе и спецвыпуски, а также за номера, посвященные якобы имевшим место ритуальным убийствам, совершаемым евреями. Штрейхер, воспользовавшись возможностью, снова атаковал своего адвоката, прибегнув даже к оскорблениям, и суд вынужден был указать ему на то, что всякое неуважительное отношение к адвокату или суду в дальнейшем будет означать конец его выступления.

Обеденный перерыв. Во время приема пищи никго не выразил желания общаться со Штрейхером — остальные обвиняемые так и не смогли преодолеть презрительное отношение к нему.

Послеобеденное заседание.

Штрейхер продолжал отрицать свое отношение к истреблению евреев, утверждая, что он даже и не знал ни о чем подобном. Во время перекрестного допроса, которому его подверг мистер Гриффит-Джоунс, Штрейхер медленно, но неотвратимо стал запутываться, выяснилось, что он все-таки знал о творимых зверствах и делал все для превращения своего издания в рупор для призывов к искоренению евреев даже тогда, когда, по его же признанию, читал о подобных акциях в зарубежных газетах. Штрейхер вновь повторил, что даже читая о творимых жестокостях, он не верил в них. Он утверждал, что евреев следует искоренять, но, по его словам, не в буквальном смысле.

(При этих словах Франк уже не мог больше сдерживаться. В перерыве он, уставившись на Штрейхера, злобно прошипел: «Ты, свинья, ничего не знал об этих убийствах! Выходит, я один знал о них! Как можно так лгать под присягой? Если я поклянусь Всевышнему — как я буду лгать!!! Кажется, я здесь один, кто действительно знал о них!»)

Штрейхер объяснил свое подстрекательство к истреблению евреев свободой творческого человека, литератора и желанием отомстить зарубежной прессе за ее нападки.